Как Радац помог ученику «Томхей Тмимим»

Автор: раввин Менди Гринберг (Твинсбург, Огайо)

Среди наиболее почитаемых хасидов прошлых поколений особо следует выделить Радаца — раввина Чернигова Хаима-Давида-Цви Хена¹, известного также под прозвищем «Гершель Черниговер». Это имя Ребе упоминает в одной из бесед (см. фарбренген в Шабат главы Ваейце 5743 г.)².

Радац был велик как в открытой части Торы, так и в хасидизме. Он славился самоотверженным служением и праведностью. Люди приходили к нему за благословениями, и истории о чудесах, вызванных этими благословениями, расходились далеко за пределы Чернигова.

К моменту описываемых событий Радац успел побывать хасидом трех лидеров Хабада — Цемах-Цедека, Маѓараша и Рашаба, и все они относились к нему с высочайшим уважением. Он также застал и период руководства Ребе Раяца.

Несколько учеников ешивы «Томхей Тмимим» сохранили воспоминания о том, как они встречались с Радацем, прибыв в Чернигов в качестве призывников. В те годы мало что пугало еврея так, как служба в царской армии — по причине господствовавшего в ней откровенного антисемитизма. Чтобы получить освобождение от армейской службы, представлявшей для еврея явную опасность даже в мирное время, прикладывались все возможные усилия.

Чернигов имел в этом отношении редкое преимущество. Согласно российскому законодательству, при призыве учитывался состав семьи: в армию предписывалось брать лишь определенное количество сыновей из одного домашнего хозяйства (подавляющее большинство семей в то время были многодетными). Если в семье был лишь один или двое сыновей, их на службу не призывали. Когда молодой человек являлся в призывной пункт и доказывал, что его семья имеет льготный статус, он получал освобождение. Но на практике, когда план по набору не выполнялся, эти льготы часто игнорировались.

Однако в Чернигове власти в целом соблюдали этот закон, и тех, кто имел на то законное право, не призывали. Также в Чернигове можно было получить освобождение от армии за деньги, воспользовавшись помощью промышлявших этим местных жителей, которых называли агентами.

Реб Нахум-Шмарьяѓу (Шмерл) Сасонкин учился в Любавичах, когда ему пришла повестка. У его родителей было только два сына, поэтому он имел право на освобождение от призыва. Однако ему сказали, что в его родном городе на службу забирают даже единственных сыновей в семье. Поэтому Ребе Рашаб направил Сасонкина в Чернигов, чтобы он прошел призывную комиссию там.

Ниже приведены воспоминания реб Шмерла³.

Когда я приехал на поезде в Чернигов рано утром — примерно в тамуза 5669 (1909) года — я направился прямиком к дому раввина, реб Давида-Цви Хена.

Ребе Рашаб относился к нему с высочайшим почтением; хасиды звали его «Радац». Его отец, реб Перец Хен, был в числе великих хасидов Мителер Ребе и также служил раввином Чернигова. Радац был известен не только как большой знаток открытой Торы, но одновременно и как «овед», и как «маскил» в хасидизме. [В то время хабадники стремились к совершенству на одном из двух путей служения: «овед» старался как можно лучше молиться, а «маскил» — как можно лучше учить хасидизм. — прим. пер.].

Радаца я однажды видел в Любавичах в Шабат, он был в штраймле. Когда он повторял маамар, который слышал в тот самый день от Ребе Рашаба, то от себя добавил лишь одну фразу — и этого оказалось достаточно, чтобы осветить и прояснить весь маамар.

Когда я вошел и сказал ему, что мне нужно явиться на военный призыв, он ничего не ответил, а просто велел помощнику раввинского суда вызвать извозчика. Он еще не молился «Шахарит», поэтому я был уверен, что он едет в микву, но прошло совсем немного времени, и он вернулся.

«ЗИХРОНОТАЙ» («МОИ ВОСПОМИНАНИЯ») — МЕМУАРЫ Р. НАХУМА-ШМАРЬЯГУ САСОНКИНА.

Он сказал мне, что только что был у человека, «на которого запрещено смотреть». [Согласно ѓалахе, запрещено смотреть в лицо намеренным вероотступникам. — прим. пер.]

Речь шла о еврее, который получил медицинское образование с целью стать государственным врачом. Но нечестивый царь закрыл для евреев государственные должности, и тот крестился, чтобы получить работу в официальном учреждении. Тем не менее, этот врач относился к Радацу с великим уважением. Да и вообще Радац не только среди евреев, но даже среди неевреев почитался в Чернигове как святой человек и чудотворец.

Радац поехал к этому врачу с просьбой: «Поскольку ученик ешивы Сасонкин выглядит старше своих лет — у него длинная борода, — попробуйте освободить его от призыва, сказав комиссии, что он уже старше призывного возраста». Врач ответил, что ему надо увидеть меня лично. В тот же день я отправился к врачу в сопровождении сына Радаца, Довбера, который в то время сам еще учился в ешиве. Врач, посмотрев на меня, сказал, что не сможет мне помочь, потому что мое лицо выглядит молодо. Я ушел, надеясь, что спасение придет откуда-нибудь еще.

Закончив молиться, Радац подошел ко мне, полез в карман, достал полную горсть монет и вложил их мне в руку. Когда он увидел, что я колеблюсь и не решаюсь их взять, то заметил: «Эти деньги принадлежат ешиве „Томхей Тмимим“. Раз уж ты здесь, то и „Томхей Тмимим“ тоже здесь — я не вижу причин отправлять их куда-то еще». Я принял его слова и взял деньги.

Радац никогда не оставлял деньги себе. Если гость казался нуждающимся, он отдавал тому все, что имел. И нуждающиеся, конечно, всегда находились.

Его дом был открыт для всех. Члены его семьи очень радушно принимали любого, кто оказывался у них, поэтому многочисленные гости чувствовали себя там как дома. По этой же причине семья всегда находилась в глубоких долгах: скромного жалованья городского раввина никогда не хватало на покрытие всех расходов.

Радац устроил меня на ночлег и организовал питание в таком месте, где я мог спокойно сидеть и учиться; я стал часто приходить к нему. В целом Радац относился ко мне очень тепло; он заботился обо мне, как о родном сыне.

В одну из пятниц Радац сказал мне: «Пойдем помолимся где-нибудь в другом месте, а то сюда постоянно приходят люди с вопросами и не дают мне молиться. Шалом-Шломо (его зять)⁴ сам разберется с пришедшими и их вопросами».

Он привел меня в одну синагогу, где мы поднялись на женскую галерею, и он накинул свой талит на плечи. Он был в благодушном настроении и вдруг поделился со мной: «Я не вполне доволен Любавичами».

Увидев изумление на моем лице, Радац пояснил, что имел в виду:

«Когда я был маленьким мальчиком — лет десяти, — мой отец, реб Перец, не разрешал мне даже прикоснуться к хасидизму. Мой мир Торы ограничивался комментариями Раши и Рамбана. Позже, когда я начал изучать хасидизм, он произвел на меня ошеломляющее впечатление: мне открылся совсем другой Яаков и совсем другой Лаван, чем те, о которых я читал в Пятикнижии!

А вот в Любавичах хасидизм начинают изучать с самого раннего возраста; и у них такого сильного, глубокого впечатления уже не будет…»

Его слова можно понять на основе маамара из книги Маѓараша «Торат Шмуэль»⁵:

В молитве «Шахарит» в Шабат мы говорим: «...и если бы глаза наши сияли, как солнце и как луна...». Магид из Межерича задает вопрос: если бы наши глаза сияли подобно солнцу, что добавляет фраза о том, что они еще и сияют, как луна? Ведь в сравнении с солнцем свет луны кажется совершенно незначительным.

И Магид объяснял, что у луны есть преимущество перед солнцем: она каждый месяц получает свой свет заново и каждый раз он для нее нов, что рождает чувство восторга. Солнце же, напротив, светит ровно и неизменно все время — его свет постоянен, а бесконечное наслаждение перестает ощущаться.

Возьмем, к примеру, разницу между богачом и бедняком. Когда бедняк внезапно зарабатывает сто рублей, его радость сильнее, чем даже удовольствие царя от того, что он царь, потому что для бедняка обладать такой суммой в новинку. У богатого человека денег может быть гораздо больше, но это не тронет его душу так же сильно.

То же самое происходит и с луной, весь свой свет получающей от солнца. Именно потому, что она каждый раз принимает этот свет как дар, она испытывает более глубокое чувство восторга. Вот почему мы просим и о том, и о другом: о полноте света, присущей солнцу, и о глубоком наслаждении, которое символизирует луна.

Этот пример объясняет мысль Радаца. В прежних поколениях, когда человек сталкивался с хасидизмом уже повзрослев, он живо ощущал, насколько грандиозен «свет» хасидизма. Ты чувствовал тьму, в которой жил до этого момента, и внезапно видел, как хасидизм переносит тебя в совершенно новое измерение. Но когда человек растет с хасидизмом с раннего детства, этого удивления, этого восторга может не хватать.

Однако в наше время [р. Сасонкин имеет в виду эпоху Ребе Рашаба. — прим. ред.], когда стали открываться многочисленные светские еврейские школы и холодный ветер безверия проник даже в стены домов учения, опасность разорвать связь со Всевышним стала для евреев велика, как никогда. Опасаясь потерять, не дай Б-г, оба преимущества, любавичские хасиды теперь вынуждены воспитывать детей в свете хасидизма с раннего возраста, чтобы он, как щит, защищал их души. С этой целью и основал Ребе Рашаб ешиву «Томхей Тмимим». Польза такого подхода отчетливо видна на примере хабадских образовательных учреждений в Стране Израиля и по всему миру.

[Проведя месяц тишрей со своими родителями, реб Шмерл Сасонкин, как только подошло время его явки, вернулся в Чернигов. К тому времени изменился призывный порядок: некоторых представителей «освобожденных» категорий все-таки стали забирать в армию. А система призыва в последние годы существования Российской империи была устроена так: среди признанных годными к военной службе по медицинским показаниям устраивалась жеребьевка, и одних призывали на действительную военную службу, а других зачисляли в «ополчение», то есть в запас, и призывали только в случае войны. Таким образом, явившийся на призывной пункт молодой человек не знал, отправится ли он в казарму или вернется домой. — прим. ред.].

Реб Сасонкин продолжает рассказ:

В Чернигов я приехал рано утром. Помолившись «Шахарит», я отправился к Радацу домой, чтобы сообщить ему, что иду на призывной пункт. В ответ раввин наказал, чтобы перед самым уходом я обязательно поговорил с ним.

Когда пришло время, я подошел к его комнате, чтобы предупредить об уходе, но увидел, что дверь закрыта, а Радац уже начал молиться.

Я стоял перед запертой дверью в полном замешательстве. Оставаться там дольше я не мог; мне следовало немедленно выйти, чтобы не опоздать к назначенному часу — ведь дело касалось встречи с армейской комиссией!

Тем не менее в полной уверенности, что Радац сейчас откроет дверь, я подождал еще пятнадцать минут.

РАВВИН ДАВИД-ЦВИ ХЕН (РАДАЦ).

ЧЕРНИГОВ ОКОЛО 5670 (1910) ГОДА.

Прошло еще пятнадцать минут, а затем еще столько же; я слышал, как он молится с глубочайшим сосредоточением.

Я находился в невыносимом напряжении: как я смогу объяснить военным чиновникам, почему пришел так поздно?! Я решил, что больше не могу ждать, и направился к выходу.

Но дойдя до двери, остановился. Я не мог уйти. Я пообещал Радацу, что подожду, — а ведь он человек умный и прекрасно понимает, что происходит и насколько серьезна моя ситуация. Тем не менее время продолжало стремительно уходить, мое положение становилось все более отчаянным, колени начали дрожать. Я ходил по комнате из угла в угол, взад и вперед. Я был совершенно разбит и не соображал, на каком я свете. Трудно описать то состояние, в котором я находился в тот момент.

Наконец Радац открыл дверь. Он велел мне взять книгу Берешит, прочесть несколько стихов из недельной главы по правилу «шнаим микра ве-эхад таргум» [дважды оригинальный текст и один раз арамейский перевод Онкелоса. — прим. пер.] — и только после этого отправляться.

Я сделал все, как он сказал, и бросился бежать на призывной пункт. Было уже очень поздно. Когда я еще был в пути, то увидел идущего мне навстречу посыльного с призывного пункта, который сообщил, что меня зачислили в ополчение!

Он рассказал, что когда выкрикнули мое имя — Сасонкин, — какой-то человек откликнулся вместо меня. Он подошел к урне для жеребьевки, вытащил жребий и передал его военным чиновникам⁶. Когда те открыли его и увидели номер, то сказали: «Свободен!»

СВИДЕТЕЛЬСТВО О ЯВКЕ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ ВОИНСКОЙ ПОВИННОСТИ,

ДОКУМЕНТИРУЮЩЕЕ РЕГИСТРАЦИЮ ЕВРЕЙСКОГО ЮНОШИ ДЛЯ ПРИЗЫВА

В ИМПЕРАТОРСКУЮ РОССИЙСКУЮ АРМИЮ. ОНО ПОДТВЕРЖДАЕТ, ЧТО МОЛОДОЙ

ЧЕЛОВЕК ЯВИЛСЯ В ОКРУЖНОЕ ВОЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ И ПО РЕЗУЛЬТАТАМ

ЖЕРЕБЬЕВКИ БЫЛ ЗАЧИСЛЕН В ОПОЛЧЕНИЕ (Т.Е. В ЗАПАС),

А НЕ НА ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ ВОЕННУЮ СЛУЖБУ.

Я в полном восторге побежал обратно к Радацу, чтобы поделиться с ним замечательной вестью. Радац очень обрадовался и сразу же достал угощение и напитки, чтобы сказать «лехаим».

1 Авней Хен, с. 243, прим. 1.

2 Ѓитваадуйот 5743 г., т. 1, с. 543.

3 Фрагменты воспоминаний отобраны из книги «Зихронотай», с. 315 и далее. Второй рассказ можно также найти в книге «Зикарон ли-вней Исраэль» раввина Исраэля Джейкобсона, с. 58.

4 Реб Шалом-Шломо Шнеерсон был младшим братом великого праведника раби Леви-Ицхака, отца Ребе. Он приходился зятем Радацу и впоследствии вместе с ним переехал в Страну Израиля. В описываемое время он жил в доме своего тестя.

5 Маѓараш. Торат Шмуэль, маам. «Тику ба-ходеш шофар» 5727 г., с. 398.

6 По всей видимости, Радац нанял одного из «агентов», упоминавшихся в начале статьи, который и предпринял эти действия в отсутствие р. Шмерла.