«Мы начинали жизнь заново»

Автор: Раввин Менди Гринберг (Твинсбург, штат Огайо)

«Мы начинали жизнь заново»

Воспоминания о первых днях «Тиферет бахурим» в Морристауне

В начале 5730-х гг. среди живописных холмов в Морристауне, штат Нью-Джерси, открылось уникальное учебное заведение. Группа баалей-тшува собралась, чтобы провести несколько недель, погрузившись в изучение Торы, фарбренгены и жизнь ешивы. Но то, что началось как непродолжительный эксперимент, вскоре превратилось в «Тиферет бахурим» — полноценную ешиву, которой предстояло сформировать целые поколения молодых людей, возвращающихся к еврейству.

Трое учеников тех первых лет — д-р Давид Лазерсон, раввин Тувья Телдон и раввин Менахем Шмидт — поделились с нами своими воспоминаниями о том, как зарождалась эта ешива.

Бейт-мидраш — это не библиотека

Д‑р Давид Лазерсон:

— Я до сих пор помню, как впервые проходил по зданию ешивы в Морристауне. Нам показали столовую, офис, разные комнаты — и вдруг мы наткнулись на большой зал, наполненный многоголосьем. Помещение было заполнено юношами, склонившимися над книгами; одни просто разговаривали, другие спорили.

«Что это?» — спросил я.

«Это бейт-мидраш, — объяснили мне. — Переводится как „Дом учения“».

«Учения? — удивленно переспросил я. — Как в такой обстановке можно заниматься?» В колледже, где я прежде учился, учебным залом служила библиотека, где повсюду висели таблички «Тишина!», и каждый сидел молча сам по себе. Ничего подобного бейт-мидрашу я раньше не видел.

А всего несколько недель спустя я сам стал одним из этих парней. Оказалось, что учеба может быть живой и увлекательной. Я ценил каждую минуту, проведенную в бейт-мидраше. В колледже я едва ли учился восемь часов в неделю, — а здесь вдруг стал проводить по восемь часов в день за Гемарой, Шулхан арухом и Танией. Ночью я лежал в постели и удивлялся: «Что стало с прежним мной? Кто я?» Я уже не узнавал себя.

Но я был очень доволен. «Может быть, — беззвучно размышлял я, — я нашел настоящего себя». Казалось, я прикоснулся к чему-то очень глубокому — к той сокровенной части себя, которую искал на протяжении нескольких лет, и никогда не осознавал, что она находится так близко.

Раввин Тувья Телдон:

— Ешива «Тиферет» начиналась всего с нескольких парней, которые хотели провести лето в ешиве в Морристауне. Они приближались к еврейству, и посланники, наставлявшие их, хотели, чтобы ребята получили настоящий опыт жизни в ешиве. И вот кто-то спросил раввина Герсона, не согласится ли он принять группу взрослых юношей на лето.

Со временем постепенно стало ясно, что из этого может получиться нечто бóльшее — настоящая ешива для баалей-тшува. На роль духовного наставника пригласили раввина Авремеле Липскера, и дела пошли в гору. Вскоре набралось двенадцать, тринадцать, четырнадцать учащихся — среди них был и я, — и не успели мы оглянуться, как «Тиферет» превратилась в полноценное учебное заведение.

Ешива «Һадар һа-Тора» [первая в мире ешива для баалей-тшува, находилась в Бруклине. — прим. пер.] к тому времени уже существовала, и честно говоря, присутствовал элемент соперничества, но в Морристауне была совершенно иная атмосфера, менее формализированная, чем в Краун-Хайтс. Прекрасный кампус. Особенность. Ты был полностью окружен ешивой, учебой и молитвой, какие-либо посторонние раздражители отсутствовали. Это придавало учебе особую интенсивность.

Раввин Менахем Шмидт:

— Для меня всё началось с программы «Пегиша» («Встреча») в Краун-Хайтс [программа знакомства еврейских студентов с жизнью Хабада. — прим. пер.].

Я происходил из консервативной семьи в Нью-Джерси. Мы идентифицировали себя как евреи, и я регулярно посещал синагогу, однако то еврейство, которое я знал, оставило в моей душе очень поверхностный след. Мы приходили в большую синагогу на Йом кипур. Там собирались две-три тысячи человек, но большинству людей было важно лишь то, во что одеты другие. Очень немногие действительно умели молиться.

Затем я побывал на уикенде «Пегиша» в Краун-Хайтс, и тот опыт погружения в еврейство оказался совсем другим. Перед Шабатом замечательный молодой человек по имени Моше Котлярский [впоследствии зам. председателя «Мерказ ле-иньеней хинух. — прим. пер.] устроил мне экскурсию по району, приговаривая: „Вот это хасидский мясник, это хасидский флорист, это хасидское то, это хасидское сё“.

Всё выглядело очень колоритно и интересно, но по-настоящему меня привлекла все же их искренность. Я никогда не встречал людей, настолько без фальши относящихся к еврейству, которое ощущалось, как настоящее и живое. А главное — они приняли меня. Этих людей не интересовало, какая сумма у меня лежит на банковском счете, или каков мой статус. Казалось, все вокруг говорило мне: «Ты здесь. Ты еврей. Добро пожаловать домой». Это произвело тогда на меня колоссальное впечатление.

Поэтому, когда поступило приглашение — «Если тебе нравится то, что ты видишь, почему бы тебе не приехать в ешиву на несколько дней?», — я ответил: «Почему бы и нет? Мы ведь совершаем всякие другие безумные поступки». И я поехал.

Д‑р Лазерсон:

— Многие из нас приехали в «Тиферет», имея некоторое представление о еврейском образе жизни, но явно недостаточное. К тому времени я уже некоторое время изучал хасидизм с раввином Нуси (Натан) Гурари в Баффало и осознавал, что еврейство — это нечто большее, чем загородный клуб, бейглы с семгой по воскресеньям и выписывание чеков для «Объединенного еврейского призыва» (UJA) ради поддержки еврейских проектов.

Но я и понятия не имел, во что на самом деле ввязываюсь. В Морристауне я обнаружил, что изучать еврейство мало: еврейством надо жить.

Изначально я планировал пробыть в Морристауне три недели. Я не собирался брать на себя какие-либо обязательства, состригать свои длинные волосы и надевать белую рубашку. Я просто хотел окунуться в атмосферу ешивы, всерьез присмотреться к еврейству и понять, действительно ли это то, что мне нужно. Три недели вскоре превратились в три года. Я полюбил Гемару. Я полюбил хасидизм. Я полюбил Шулхан арух. Я все никак не мог всем этим насытиться.

Раввин Шмидт:

— Несмотря на воодушевление от новых идей и понятий, которые мы изучали, нам всем предстояла огромная и тяжелая работа над собой. Когда ты растешь в религиозной среде, твои навыки растут вместе с тобой. Ты уже в детстве обучаешься читать на святом языке и переводить с него, постепенно узнаешь новые термины и что они означают. Но для нас всё это было в новинку. Я мог понимать определенные концепции, но навыки приходилось выстраивать с нуля. В колледже я мог быстро не только прочитать книгу, но и усвоить ее содержание. И вдруг я обнаружил, что сижу над Танией и пытаюсь перевести и понять три строчки в течение целого часа. Такой опыт дает очень хороший урок смирения.

Раввин Телдон:

— В издательстве «Кеѓат» в то время вышло совсем мало книг на английском, а издательства Artscroll и вовсе не существовало. В нашей библиотеке имелись синее Пятикнижие с переводом и комментариями Раши, книга «My Prayer» (Моя молитва) и еще буквально несколько изданий. Тания в переводе на английский еще не вышла. Нам приходилось учиться с нуля. У меня до сих пор сохранилась Тания тех лет, напечатанная на святом языке: она вся исписана английскими словами, которые я подписывал везде, где только мог.

Д‑р Лазерсон:

— Один из уроков, которые я быстро усвоил в Морристауне, заключался в том, что еврейство не приходит само по себе. Над этим нужно работать.

Я помню, как раввин Липскер говорил нам: «Вы думаете, наш учитель Моше поднялся на гору Синай, и Всевышний просто вложил Тору ему в голову?» Честно говоря, именно так я себе это и представлял. «Нет! — отвечал он на свой вопрос. — Моше приходилось работать. Он вложил свой пот, кровь и слезы в учебу. Он ломал себя ради того, чтобы получить Тору».

Раввин Липскер четко дал нам понять: мы ничего не получим от еврейства, пока не приложим усилий. Еврейство — это рост, а рост происходит шаг за шагом. Нужно подниматься на гору.

«…В России такие программы назывались „Тиферет бахурим“»

Раввин Моше Герсон часто рассказывал, что когда у него появилась идея создать в его ешиве «Томхей Тмимим» в Морристауне отделение для баалей-тшува, он не афишировал свою задумку, предполагая возможное недовольство со стороны родителей мальчиков, которые учились в ешиве. И действительно, узнав о новой программе, те стали выражать опасения: «Кто будет отвечать за то, чтобы наши сыновья не подверглись дурному влиянию? Откуда вы знаете, что это хорошая идея?»

Сами потенциальные ученики были в восторге. Многие писали письма раввину Герсону, призывая его продвигать программу и доказывая, что именно этого наверняка хочет Ребе. А в Краун-Хайтс состоялась серия встреч с родителями.

Примерно в это же время раввин Герсон, прибыв на аудиенцию к Ребе, собирался сообщить Ребе о своей новой инициативе с целью узнать, одобрит ли ее Ребе. К своему удивлению, он обнаружил, что Ребе уже знал и о плане, и о сопротивлении со стороны родителей, успевших побеседовать с Ребе на эту тему.

Вместо того, чтобы сразу дать однозначный ответ, Ребе вначале оправдал сомнения родителей:

לכאורה, וואס פאר א טענה קענסטו האבן קעגן זיי? דאס איז דאך קינדער וואס זיינען געבוירן געווארן אין די זעלבע מדינה, זיי רעדן די זעלבע שפראך; וואס וועסטו טאן? דו וועסט אוועקשטעלן א וואנט צווישן זיי? מ'מוז זיי פארשטיין. און אפילו אז זיי וועלן דיר צוזאגן אז זיי וועלן יא שיקן, ווייס איך נישט צי עס וועט זיין אזוי — און דו וועסט בלייבן קרח מכאן ומכאן.

(«Казалось бы, какие претензии можно предъявить? Ведь это дети, родившиеся в той же стране, они говорят на том же языке. Что ты сделаешь? Поставишь стенку между ними? Нужно их [родителей] понять. И даже если они пообещают тебе, что пришлют [своих детей], я не знаю, будет ли так на самом деле, — и ты можешь остаться „лысым с обоих концов“».)

Однако, как показалось раввину Герсону, Ребе вовсе не отверг идею создания отделения для баал-тшува. Напротив, казалось, будто Ребе сам испытывает неловкость из-за претензий родителей. Это ощущение усилилось, когда Ребе заключил:

אויב דו וועסט באשליסן דאס טאן, איז אין רוסלאנד אזעלכע פראגראמ'ס פלעגט מען רופן תפארת בחורים.

«Если ты решишь сделать это, имей в виду: в России подобные программы назывались „Тиферет бахурим“».

Спустя некоторое время раввин Герсон осознал, чего от него ждет Ребе. Несмотря на желание Ребе, чтобы программа стартовала (тем более, что он предложил ей название!), Ребе намеренно не дал официального указания по вопросу, вызвавшему раздор в общине. Ребе не хотел вступать в конфронтацию, поскольку многие родители выступили против этой идеи.

И тогда раввин Герсон привлек родителей к работе над планом создания новой программы. Он внимательно отнесся к их опасениям, организовал отдельные залы для учебы, отдельное общежитие и даже разное время приема пищи. В итоге решили, что ешива «Томхей Тмимим» возьмет на обучение небольшую группу молодых людей на определенный испытательный срок в рамках программы «Тиферет Бахурим».

Весь тот первый год Ребе больше ни о чем не расспрашивал, и более того: не отвечал ни на какие письма, касавшиеся «Тиферет». Раввин Герсон получал ответы по всем другим своим учреждениям, но его отчеты о «Тиферет бахурим» оставались без ответа.

Наконец первый год подошел к концу. Учащиеся были счастливы, родители других учеников довольны: эксперимент оказался успешным. Раввин Герсон в подробном отчете Ребе описал весь прошедший год и различные планы на будущее. Ответ Ребе не заставил себя ждать:

ת"ח ת"ח על הבשורות טובות, כן ילך המוסד הלך וגדול ואור, המוסד בכל פרטיו וכו'.

(«Огромное спасибо за добрые вести. Пусть это учреждение продолжает расти, развиваться и излучать свет — учреждение во всех его деталях и т. д.»).

Впервые они получили твердое одобрение Ребе. «Тиферет бахурим» доказала свое право на существование.

«Бросьте его в микву!»

Раввин Телдон:

— В первые годы «Тиферет» самым сильным инструментом, который действительно менял нас, стали фарбренгены раввина Липскера. Он говорил на них о проблемах, с которыми мы сталкивались, о хасидизме; иногда даже кричал на нас — он прекрасно знал свою аудиторию и отлично понимал, как с нами нужно общаться. Всё это производило невероятно сильное впечатление.

Если бы не эти собрания, Морристаун стал бы просто еще одним «эпизодом» на нашем жизненном пути, но именно они убедили нас остаться. Многие из тех, кто учился со мной, потом говорили мне, что в первую очередь те фарбренгены по-настоящему привязали их к еврейству.

Раввин Шмидт:

— Фарбренгены в Морристауне первых лет не зря называют «легендарными». Определение «живые» здесь не подходит. Раввин Липскер по натуре человек очень, очень экспрессивный, но никак не шоумен: ни капли наигранности в нем мы не замечали.

Энергетику тех вечеров трудно передать на бумаге. К примеру, он мог сказать: «Вы нам не нужны, вы нам не требуетесь, идите домой». Но если просто процитировать его слова, получишь лишь стенограмму, которая не передаст всей сути происходившего там. Те эпизоды были драматичными и в то же время настоящими. На этих фарбренгенах он воспитывал нас, вводя в мир Торы и хасидизма подходящим непосредственно нам образом.

Я до сих пор помню свой первый фарбренген. Раввин Липскер объяснял нам, что материальный мир — на самом деле просто «отходы ангелов» (описывая это в очень ярких красках), и что настоящая цель нашей жизни состоит в том, чтобы найти скрытые в нашем мире святые искры. Тот фарбренген продолжался до шести утра.

Д‑р Лазерсон:

— Раввин Липскер всегда был очень добр, и в то же время предельно прям. Если он считал, что тебе нужно взяться за ум, он так и говорил. Если полагал, что тебе пора начать каждый день ходить в микву или ежедневно читать Теѓилим, он заявлял об этом прямо. Он не смягчал углы и всегда рубил правду-матку.

Для нас это было невероятно важно, особенно с учетом нашего прошлого. Я появился в Морристаун с весьма внушительной долей уверенности в себе. Я изъездил весь мир, увлекался восточными религиями и христианством. Мне казалось, что я знаю всё. Где-то в глубине души я думал: «Я — настоящий подарок от Б‑га человечеству».

Немного неловко признаваться, но примерно через месяц после приезда в Морристаун я действительно написал письмо Ребе, смысл которого сводился к следующему: «Дорогой Ребе, думаю, мне пора раскрыть вам себя». Я чувствовал себя невероятно ценным приобретением для Любавича.

Раввин Липскер быстро это исправил. На фарбренгенах он требовал от нас быть честными с самим собой. Он никогда не унижал нас, но учил, в чем заключается качество истины, и мы видели, что он сам является ее живым воплощением. Ему не нравилось, когда мы одевались «по-хасидски», не будучи хасидами внутри. Он хотел от нас внутреннего хасидского содержания.

Он также был абсолютно непредсказуемым. Мог говорить, потом спонтанно спеть, станцевать на столе — он устраивал настоящие представления. Время от времени кого-нибудь из ребят на фарбренгене бесцеремонно подхватывали и окунали в микву — прямо в одежде! Не знаю, была ли это его идея, но ты определенно не проходил важный этап, если не удостаивался такого окунания.

Иногда после фарбренгена мы несли его домой на руках, а он внезапно вырывался из наших объятий и бежал обратно, чтобы продолжить фарбренген. Он обладал столь мощной энергетикой, что рядом с ним я чувствовал себя глубоким стариком. Мы-то думали, что «видали виды», но раввин Липскер посрамил нас всех.

Такой подход — служить Всевышнему в радости — отличал и Любавич в целом. В те дни была популярна песня Dancing in the Streets («Танцы на улицах»). Конечно, мы сами на улицах не танцевали — пока я не пришел в Хабад, где на Симхат Тора внезапно обнаружил, что да, я танцую прямо на улице! Я‑то думал, что я веселый и зажигательный парень, но, придя в Хабад, понял: пока мы только болтали о танцах на улицах, хасиды Хабада действительно так жили (или, вернее сказать, они так плясали).

Раввин Шмидт:

— Раввин Липскер иногда создавал впечатление, будто мы находимся в армейском учебном лагере, а он — наш генерал. Дисциплину он установил железную. Полноценный урок хасидизма — каждое утро, попробуй только проспать!

Много лет спустя я услышал от раввина Герсона, что у некоторых любавичских родителей были опасения: мол, баалей-тшува из «Тиферет» окажут дурное влияние на бахурим из «Томхей тмимим» — вдруг мы поделимся с ними наркотиками или чем-то в этом роде, — но на самом деле ничего подобного и близко не было.

Ребята из «Томхей тмимим» занимались обычными подростковыми делами — пробирались на кухню, чтобы стянуть пирог, вытворяли другие ешиботские штуки, — но мы подобные шалости давно переросли. Парни из «Тиферет» относились к своему пребыванию в ешиве со всей серьезностью. Приезд в Морристаун для нас стал судьбоносным решением, изменившим нашу жизнь и потребовавшим немалых жертв.

Когда мы переходили в другие ешивы, люди сразу замечали в нас ответственный подход ко всему, за что бы мы ни брались. Возможно, выпускники «Тиферет» не стали величайшими знатоками Торы, но они всегда вставали по утрам на урок по хасидизму и относились к учебе с глубочайшей серьезностью.

Д‑р Лазерсон:

— Однажды я ехал в машине раввина Липскера по дороге в Нью-Йорк на фарбренген Ребе. Мы сравнялись с такси, и я заметил, что водитель выключил огонек «свободен», показав тем самым, что больше не принимает пассажиров.

Раввин Липскер тут же схватил меня за руку: «Давид, ты это видел?»

Я ответил, что да, но совершенно не понял, к чему он ведет.

«Ты понимаешь, в чем здесь урок?!»

«Э‑э, не особо», — покачал я головой.

«Еврей никогда не может так поступить. У еврея огонек „свободен“ должен гореть всегда. Его никогда нельзя выключать».

Он действительно предъявлял к нам очень высокие требования. Он часто повторял, что баал-тшува подобен реке, перекрытой плотиной. Когда река плотину наконец прорывает, то, освободившись от препятствий, она течет с куда бóльшей силой. Именно этого раввин Липскер от нас и ожидал.

Он также очень быстро превратил нас в учителей и наставников. Он заставлял нас делиться своими мыслями на фарбренгенах, ставил нас в пары с новоприбывшими ребятами и заставлял нас учить их. Не прошло и полугода с момента моего приезда в Морристаун, как я внезапно обнаружил, что преподаю в классе для начинающих маамары Ребе Раяца. Некоторое время спустя он решил, что мне нужно научиться читать Тору по свитку, и велел подготовить целую главу (благодаря ему я с тех пор читаю Тору в синагоге, включая последние 30 лет в синагоге «Бейт Менахем» в Норт-Майами-Бич).

Фешенебельный «Раввинский колледж»

Д‑р Лазерсон:

— Ученики из «Томхей тмимим» в шутку называли нас «Ситра ахра» («другая» сторона). Они спрашивали: «Вы здесь ради „Томхей“ или ради Ситра ахра?» Но мы носили это прозвище, как знак отличия.

Ребята из «Томхей тмимим» замечательно себя показали: они устраивали с нами хевруты [парные уроки. — прим. ред.], чтобы помочь нам подтянуться до нужного уровня, помогали нам, как могли, в других вещах. Но при этом мы их весьма интриговали. Конечно, мы хотели быть похожими на них — они так много знали, а еврейство и учеба давались им очень легко, — в то же время мы были необычными для них людьми, кучкой бывших безумных хиппи.

Одно время весь состав «Тиферет» спал в одном большом зале, где матрасы были просто брошены на пол. По ночам мы сдвигали все матрасы вместе и устраивали состязания по борьбе. А еще в один прекрасный день мы решили, что не можем есть обычную еду, которую готовили на 150 человек, и что нам нужна собственная макробиотическая (!) кухня [попытка выстроить рацион в гармонии с природой, опираясь на идеи восточной философии. — прим. ред.]. Раввин Липскер сказал: «Конечно, всё, что хотите», и мы устроили такую кухню в подвале.

В какой-то момент мои родители решили навестить меня в этом «Раввинском колледже Америки». Я изо всех сил пытался их отговорить, в итоге пообещав самому приехать к ним в Баффало. Я просто не мог привезти их и показать пятнадцать или восемнадцать матрасов на полу в одной комнате. Впрочем, со временем бытовые условия улучшились.

Раввин Телдон:

— Миква — это отдельная история. Вначале мы ходили вместо миквы в уличный бассейн. Где-то к октябрю или ноябрю вода в бассейне позеленела и там завелись лягушки.

В конце концов кто-то построил микву у пожарной лестницы сбоку здания. Вырыли яму, залили ее цементом — получилась миква. Ее приходилось наполнять водой прямо из труб горячего водоснабжения. Жара стояла невообразимая, и зайти сразу было абсолютно невозможно. Требовалось время, чтобы вода в микве остыла до приемлемой температуры.

Периодически воду требовалось выливать, чтобы очистить микву. Это делалось «живой цепочкой с ведрами». Кому-то выпадало спускаться на самое дно и набирать ведра, а остальные передавали их наверх. Дно, понятное дело, было не слишком чистым, и иногда мы совершали там весьма увлекательные открытия.

Д‑р Лазерсон:

— Помимо раввина Липскера, среди преподавателей мы также встретили много ярких личностей.

Раввин Герсон, директор всей этой системы, был для нас как старший брат. На раввина же Липскера мы смотрели снизу вверх, надеясь когда-нибудь доставить ему еврейское удовольствие. Он учил нас настоящему еврейству и вел за собой своим вдохновляющим примером. Но раввин Герсон был важнейшей составляющей нашего пребывания в «Тиферет». Он относился к нам с душевным теплом и по-человечески. Он хотел знать, как у нас дела и что нужно улучшить. С ним можно было поговорить о футболе и других видах спорта. Он был близок с нами.

А вот раввин Мейлах Цвейбель находился совершенно на недосягаемой для нас духовной ступени. Его строгая манера поведения и проницательные глаза заставляли меня искать первую попавшуюся дверь, чтобы прошмыгнуть мимо, когда я с ним встречался.

Этот святой человек жил, будучи полностью отрешенным от мира. Однажды я ждал в офисе, чтобы поговорить о чем-то с раввином Герсоном, и случайно услышал, как госпожа Цвейбель по офисному телефону говорила мужу, что у нее пробило колесо и нужно помочь ей его заменить. Через несколько минут раввин Цвейбель вышел из здания и вручил ей молоток и отвертку. Он не имел ни малейшего представления о том, что надо делать в такой ситуации. Окружающая действительность его мало интересовала. Он, как и раввин Липскер, был настоящим хасидом до мозга костей.

Раввин Шмидт:

— Обязательно нужно также упомянуть младшего брата раввина Липскера — раввина Фици. Он встречал тебя на том уровне, где находились твой разум и навыки. Потрясающий педагог, он очень помог нам развить навыки учебы.

Кроме того, он наставлял нас и в плане вполне практических вещей: «Одевайтесь по-человечески. Причешите душ». Для баалей-тшува на том этапе подобного рода забота была важна. Некоторые ребята вдруг решали: «Зачем мне погружаться в материальное?» Фици опускал их обратно на землю.

Раввин Телдон:

— Открытую часть Торы нам преподавал раввин Осдоба, а также некоторое время раввин Эли Тугер. Для нашей небольшой группы не требовалось много преподавателей.

В присутствии Ребе

Раввин Шмидт:

— Одно из потрясающих преимуществ Морристауна заключалось в том, что, помимо жизни в тихом, красивом кампусе без посторонних раздражителей, мы находились совсем близко к Краун-Хайтс и имели возможность участвовать в каждом фарбренгене Ребе.

Я помню, как впервые увидел Ребе, впервые побывав в 770 в рамках программы «Пегиша».

Во время молитвы я стоял, наверное, всего в трех метрах от Ребе. Я никогда раньше не слышал о Ребе, никогда не видел его. Я даже не подозревал, что в еврействе есть такая «авторитетная» фигура. В моем мире при каждой синагоге имелся свой раввин, но понятие единого лидера отсутствовало. Мой мозг просто отказался понимать происходящее: «Что здесь происходит?» Я оказался в полном замешательстве.

Само собой разумеется, это непонимание вскоре прошло, и мы старались не пропускать ни одного фарбренгена, «бокала благословения» или любого другого события с участием Ребе. Мы всегда старались встать рядом с юношей, который мог бы переводить нам с идиша в перерывах между беседами, и со временем начали все больше самостоятельно понимать, о чем говорил Ребе.

Мы также писали Ребе каждый раз, когда перед нами стоял важный выбор. Мы понимали, что не стоит беспокоить Ребе по пустякам, но когда происходило что-то действительно важное, мы обращались за советом к Ребе. Многие из нас получали подробные наставления.

В то время некоторые семьи из числа хабадников молились в других синагогах Краун-Хайтс, чтобы поддержать те миньяны, но для нас это было немыслимо: мы приезжали, чтобы видеть Ребе, и ни за чем другим.

Вообще-то, из-за этого у меня возникла небольшая проблема. Дело в том, что в Краун-Хайтс отдельные семьи «усыновили» нас, парней из «Тиферет», как родных. Они были невероятно добры и щедры. Моей «приемной» семьей стала семья раввина Лейбела Мочкина. Он настаивал, чтобы я приходил к нему в дом каждую неделю, и не принимал никаких отказов. Единственная проблема заключалась в том, что за столом звучало много идиша — р. Перец, его отец, часто присутствовал там (он жил у них в конце жизни), — а я почти не понимал, о чем они говорили. Но избежать встречи с ним я не мог: я приходил на «Маарив» в 770, и р. Лейбел был там же. Так что по Шабатам я всегда ел за его столом.

Д‑р Лазерсон:

— В студенческие годы я заводил знакомства с представителями самых разных духовных направлений, в особенности восточных религий. В том мире чем чуднее ты выглядел, тем больше к тебе было доверия.

К тому времени я сделал такой вывод: если человек действительно является духовным учителем, он победит тебя в игре «гляделки». Я ловил его взгляд и ждал, кто первый сдастся и отведет глаза. Если мне удавалось «сломать» человека, я считал, что он фальшивка.

Однажды у меня были долгие «гляделки» с одним гуру в Индии, а в другой раз — со странным духовным наставником в пустыне неподалеку от Эйлата. Каждый раз эти люди спустя несколько минут отводили взгляд.

И вот теперь я оказался на своем первом фарбренгене Ребе. «Еще один гуру?» — подумал я про себя.

Я не спускал глаз с Ребе, и в какой-то момент во время пения нигуна наши взгляды встретились. И внезапно мне пришлось отвести глаза. Я почувствовал, что Ребе видит меня насквозь. Я не мог этого объяснить, но просто не выдержал. Я с треском проиграл в «гляделки». Так состоялась моя первая встреча с Ребе.

Но затем я поступил в «Тиферет» и был на пути к тому, чтобы стать евреем, более строго соблюдающим Тору. Однажды на фарбренгене раввин Липскер ошеломил нас, объявив:

«Не знаю, чем вы это заслужили. Вы не сможете оценить это по достоинству. Но по какой-то причине вам, парни, разрешат прийти на аудиенцию к Ребе по случаю вашего дня рождения».

Заканчивался апрель, а мой день рождения выпадал на август, но мне удалось «пролезть» в ту группу. Мы начали интенсивно готовиться к аудиенции: ходили регулярно в микву, учили с раввином Липскером беседы Ребе. Наконец, долгожданный день наступил, и мы направились в 770.

Нас тщательно проинструктировали, как себя надо вести. Мы заранее написали письма со своими вопросами; нам объяснили, что в кабинете Ребе не садятся и так далее. Мы расположились в 770 на скамейке и стали ждать своей очереди.

Той ночью я перечитывал свое письмо снова и снова. Я написал о желании создать свою семью. Мне исполнялось 23 года, и я мечтал стать таким же молодым отцом, каким был мой собственный отец: мои родители ходили со мной на бейсбол и веселые прогулки, пока родители моих друзей сидели в креслах-качалках и курили трубки. Друзья в шутку спрашивали меня: «Могут ли твои родители усыновить меня?»

Но, перечитывая письмо про себя, я вдруг понял: «Я ведь выгляжу, как идиот! Я проучился в ешиве всего шесть месяцев — и уже спешу жениться?» Пожалев о своем вопросе, я поспешил найти другой листок и быстро переписал все письмо заново.

К тому времени пробило уже два часа ночи, и мы уже находились в полудреме. Народу становилось все меньше, и мы поняли, что попадем к Ребе последними.

Наконец подошла наша очередь. Первым зашел Михаэль Мучник, известный сегодня хасидский художник. Он пробыл внутри несколько минут, и секретарь Ребе раввин Гронер начал нервничать. Раввин Гронер открыл дверь и стал выводить его, как вдруг я заметил, что Михаэль вернулся внутрь и подошел к столу Ребе. Позже я услышал, что Ребе обсуждал его картины и даже попросил показать образцы работ.

Когда он вышел, его вид меня потряс: он сиял. Что-то в нем изменилось; из той комнаты исходила такая мощная энергетика, что я изрядно занервничал.

Теперь настал мой черед. Когда я вошел, Ребе начал перекладывать бумаги на столе — думаю, он сделал так, чтобы я чувствовал себя свободно. Я вручил Ребе письмо, и Ребе начал его читать.

У меня было очень наивное представление о том, как пройдет аудиенция. Я воображал, что Ребе прочитает письмо и скажет: «Браха, браха, браха, амен, амен, амен, следующий». На деле все вышло совсем иначе.

Сначала Ребе произнес: «Вы пишете, что в элуле вам исполнится тридцать три?» — и вопросительно посмотрел на меня.

Мне сразу стало стыдно за мой ужасный почерк. «Нет, Ребе, — ответил я, — мне исполнится двадцать три». А про себя подумал: «Замечательно. Отличное начало».

Следующий вопрос касался моего второго имени. Мои родители не были уверены, назвали ли они меня Давид-Барух или Давид-Беннет. Ребе объяснил, что, согласно Торе, человек сам является хозяином своего имени. Поэтому я могу выбрать то имя, какое хочу. Затем Ребе добавил: «Но Барух — это на святом языке». Я вздохнул с облегчением. Моя публичная средняя школа носила название Беннет, и хотя мне нравилось это место, но не до такой степени, чтобы носить такое имя.

Затем Ребе отложил письмо и спросил: «А что вы думаете насчет шидуха [поиска пары. — прим. пер.]?»

Помню, я подумал: «Ого. Я ведь убрал этот вопрос, разве нет?» Слова Ребе застали меня врасплох. Нас не предупредили, что Ребе может сам задавать вопросы или интересоваться моим мнением.

Мне понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя, и я наконец сказал: «Ну, я думал об этом, но пока не чувствую себя готовым».

«А что думают об этом ваши родители?»

Это снова меня удивило. Моя позиция была такой: «Кому какая разница, что думают мои родители? Они и так не слишком-то поддерживали мой путь!»

«Зная моих родителей, — произнес я, — они, вероятнее всего, захотели бы, чтобы я сначала уладил свое финансовое положение, прежде чем искать пару».

«Кто-нибудь занимается этим вопросом?» — спросил Ребе, но не стал ждать ответа и снова взглянул на мое письмо.

Следующий вопрос касался того, стоит ли мне работать спасателем в дневном лагере ешивы Морристауна (за четыре года в колледже курс спасателей на воде был единственным, который дал мне хоть какой-то полезный навык). Ребе просто пропустил этот вопрос.

Затем настал черед последнего вопроса: «Вы пишете, что хотите вернуться в колледж, чтобы получить степень магистра иудаики. Зачем?» — и Ребе внимательно посмотрел на меня.

Медленная и выразительная манера речи Ребе придавала каждому слову особый вес. Для меня это прозвучало так: «Ты это серьезно? Ты наконец оказался в месте, где Тора и еврейство живые и радостные, и ты хочешь уйти в колледж? Зачем?»

На несколько секунд я лишился дара речи. Я никогда не думал, что Ребе будет задавать мне вопросы, тем более, начинающиеся со слова «зачем».

«Ну, — смог вымолвить я наконец, — я хочу заниматься „керувом“ [приближением евреев к Торе. — прим. пер.] и думаю, что со степенью магистра у меня будет больше авторитета». А затем добавил: «К тому же они засчитают „кредиты“ (учебные часы) из ешивы Морристауна».

Ребе заметил: «Узнайте точно, сколько кредитов они засчитают».

На этом Ребе убрал мое письмо в ящик своего стола. Аудиенция была окончена.

Когда мы возвращались в Морристаун, все парни были на седьмом небе от счастья, а я пребывал в замешательстве. Хотел ли Ребе, чтобы я женился? Должен ли я поговорить об этом с родителями? Стоит ли мне начать искать работу? Я понятия не имел, что мне делать.

В общем, я поделился своими сомнениями с раввином Липскером и раввином Гурари, и раввин Гурари сказал: «Так, ну всё. Твое время пришло. Пора искать шидух».

Уже к новомесячью элуля состоялось обручение с моей будущей женой. Раввин Липскер наказал мне забыть о работе спасателя — мне нужно учиться как можно больше, — и я внезапно понял, почему Ребе пропустил тот вопрос. А финальный вопрос о «кредитах» прояснился для меня тогда, когда я вернулся в колледж за степенью магистра педагогики и обнаружил, что моих «кредитов» из Морристауна на самом деле недостаточно.

Нет места, подобного «Тиферет»

Раввин Телдон:

— Проучившись несколько лет в ешиве, некоторые спрашивали у Ребе, стоит ли им возвращаться в колледж, но у меня такого вопроса никогда не возникало. Я знал, что хочу поступить в 770 и продолжить учебу там. Я учился и учился, практически игнорируя всё остальное, — мне хотелось столько всего нагнать.

Влиться в жизнь 770 оказалось не так-то просто; я был посторонним, тогда как тамошние ребята выросли вместе и провели вместе всю жизнь, но всё же дни в 770 стали одними из самых прекрасных дней в моей жизни.

При этом связь с учениками из «Тиферет» я не потерял — и она остается прочной по сей день.

Д‑р Лазерсон:

— Расставание с «Тиферет бахурим» далось нелегко. Но, согласно указанию Ребе, мне следовало оставить Морристаун и вернуться к учебе в колледж, чтобы получить степень магистра.

Накануне вечером у нас состоялся фарбренген, и я, прощаясь с товарищами по ешиве, горько плакал. Время, проведенное в «Тиферет», стало одним из самых определяющих в моей жизни: именно там я научился быть евреем, а затем хасидом, именно там обрел свою связь с Ребе. Узы, которые мы сформировали, стали узами на всю жизнь.

Раввин Шмидт:

— Мы все очень сблизились, потому что вместе начинали жизнь заново. У нас создалась теплая, очень сплоченная атмосфера, и мы искренне любили друг друга. К примеру, с Моше Шварцем мы и сейчас лучшие друзья. Цви Фриман был моим хеврутой, и мы до сих пор близки. Места, подобного «Тиферет», я в своей жизни больше не встречал.

1 Эти интервью проводились индивидуально, но представлены здесь в виде единого повествования.