«Перед Кем мы стоим»

Записал: рав Шолом Познер

Не от мира сего

Рав Йоси Лью

Рош ѓа-шана рядом с Ребе — всегда время величайшей серьезности и трепета. Это особое настроение появлялось за несколько дней до праздника. Впервые мы чувствовали его во время чтения Слихот на исходе Шабата. Обычно Ребе проводил фарбренген в Шабат — всего за несколько часов до этого, — но когда он спускался на Слихот, выражение его лица было совершенно иным — предельно сосредоточенным и строгим. Многотысячная аудитория начинала молитву Слихот с энергичных напевов и танцев, как указывал делать сам Ребе, однако лицо Ребе оставалось столь же строгим и трепетным, как в сам день Рош ѓа-шана.

Начиная с 5732 (1972) года, фарбренген стали устраивать вечером накануне Рош ѓа-шана. Именно тогда по-настоящему приходило ощущение праздника. Этот фарбренген Ребе проводил в совершенно особом стиле: темы бесед и исполняемые нигуны на нем целиком посвящались Рош ѓа-шана.

Часто Ребе вначале произносил глубокий и возвышенный маамар, посвященный Рош ѓа-шана¹, что задавало тон всему фарбренгену. Ребе всегда цитировал «Арбаа турим»², где объясняется, что мы празднуем в Рош ѓа-шана. Несмотря на то, что это «День Суда», мы твердо убеждены: Всевышний явит чудо и запишет нас на добрый год. В этом контексте Ребе с непоколебимой уверенностью утверждал, что каждый еврей непременно будет записан на добрый год. Ребе часто просил спеть нигун «Авину малкейну». Это мощный нигун, но, когда мы пели его на том предпраздничном фарбренгене — он по-настоящему зажигал всех собравшихся.

Конечно, не весь фарбренген шел в такой строгой атмосфере; время от времени случались особо радостные моменты. Например, я помню, как в 5741 (1981) году Ребе указал р. Йоэлю Кану исполнить напев «Ата вехартану». Ребе горячо подбадривал поющих взмахами рук, и пение вышло необыкновенно живым. Интересно, что Ребе велел нам исполнить первую часть нигуна лишь один раз, тогда как в сам Рош ѓа-шана мы пели его дважды (именно так Ребе пел его изначально, когда обучал этому нигуну).

Фарбренген продолжался до полуночи или часа ночи, а Слихот начинались в семь утра (в более ранние годы — еще раньше, в шесть утра). Ребе спускался на Слихот, затем шел в микву и возвращался на Шахарит. До 5748 (1988) года — в тот год после кончины ребецн Ребе находился в трауре и каждый день вел общественную молитву — Ребе редко молился вместе с нами, поэтому уже сам вид Ребе, облаченного в талит и тфилин, производил потрясающее впечатление.

После «Шахарита» и отмены обетов (обряд ѓатарат недарим) Ребе принимал от людей записки («паны», «пидьон-нефеш»). Мы садились писать каждый свой «пан», а затем вставали в очередь, чтобы передать его Ребе. Одно только то, что ты лично вручаешь свой пан Ребе и встречаешь его взгляд, когда он желает тебе «Ктива ве-хатима това» (доброй записи, скрепленной печатью), уже рождало благоговейное переживание, требовавшее глубокой душевной подготовки. В другое время ты вряд ли бы осмелился предстать перед Ребе лицом к лицу, но, чтобы дать пидьон и получить благословение на весь наступающий год, — это другое дело, не пойти было невозможно.

Тысячи людей проходили мимо, чтобы вручить свой пидьон. В 5739 (1979) году Ребе начал принимать записки и в предшествующие дни; однако всё равно принять в канун Рош ѓа-шана всех, кто еще не подходил, занимало много времени. Взяв записки, Ребе отправлялся на Оѓель. Он никогда не возвращался с Оѓеля раньше, чем за полчаса до захода солнца.

Мы видели огромные стопки записок, которые Ребе увозил на Оѓель, и знали, что Ребе привезет их обратно в 770 и положит рядом с собой во время трубления в шофар. Я помню, нам велели вкладывать свои паны в отдельные конверты, куда мы опускали взнос на цдаку, сопровождающий записку, чтобы облегчить упаковку записок к празднику. Однако свертки, которые лежали перед Ребе во время трубления, были небольшими.

Среди учащихся ешивы царило недоумение: какие именно записки Ребе привез обратно с Оѓеля? Я поинтересовался об этом у р. Лейбла Гронера. Он ответил, что много раз просил Ребе разрешить упаковать их, но Ребе настолько строго оберегал тайну личных просьб, что клал в пакет записки сам. «В конце концов я предложил упаковывать их в присутствии Ребе. Я делаю это в ночь Рош ѓа-шана и укладываю их очень плотно», — сказал р. Лейбл.

Я не мог принять это объяснение, потому что, как бы плотно записки ни прессовали, невозможно было вместить такое огромное количество записок (по меньшей мере три тысячи) в небольшие свертки, лежавшие перед Ребе во время трубления! Рав Гронер ответил: «Я беру то, что дает мне Ребе».

Трубление в шофар

На возвышении во время трубления перед Ребе лежали его сидуры, справа от него — шофары, а перед ним — пакеты с записками. Он оборачивался и приглашал людей, державших свитки Торы, встать по обе стороны от него. Ребе раскладывал шофары — нередко это был длительный процесс — и накрывал себя и записки своим талитом.

Под талитом Ребе оставался иногда тридцать секунд, а бывало — и две-три минуты. В зале стояла такая тишина, что слышалось лишь шуршание вентиляторов. Все присутствовавшие ощущали неописуемый священный трепет. Сам этот момент — когда Ребе уходил под талит — воспринимался так, словно ты переступаешь порог Небес. Ты наблюдал нечто совершенно не от мира сего.

Лица Ребе не было видно, хотя я стоял прямо напротив. Рав Гронер наклонялся вперед, пытаясь расслышать, что говорит Ребе. Рассказывали, что в ранние годы слышали, как Ребе в эти моменты что-то напевал, но рав Гронер ничего не слышал. Иногда до нас доносилось, как Ребе плачет. Когда он приподнимал талит, его лицо совершенно преображалось: иногда оно было ярко-красным, иногда — мертвенно-бледным. Порой можно было заметить даже следы слез. Видеть это было потрясающе, тем более что я стоял всего в нескольких шагах от Ребе.

Ребе брал талит обеими руками и приподнимал его край так, что он оказывался чуть ниже глаз. Я всё еще мог частично наблюдать его глаза, когда он смотрел вниз на сидур.

Затем Ребе возглашал: «Ла-мнацеах ли-вней Корах мизмор!» («Руководителю: сынов Кораха псалом»). От этих слов сердце буквально подпрыгивало в груди. Потом Ребе снова опускал талит. Обычно Ребе молился быстро, но эти традиционные семь прочтений 47-го псалма длились очень долго. Зал уже давно смолкал, а Ребе всё еще оставался под талитом, продолжая произносить псалом.

Затем Ребе снова приподнимал талит точно таким же образом и читал семь стихов, начиная с «Мин ѓа-мейцар» («Из теснины воззвал я к Г‑споду»). На протяжении лет в напеве и произношении Ребе этих стихов бывали тонкие различия. На словах «Аль яашкуни зейдим» («Да не притесняют меня злонамеренные») голос Ребе иногда перехватывало от слез.

Далее Ребе произносил молитву трубящего в шофар, смотрел на свитки Торы и говорил благословения: «Барух… лишмоа коль шофар!» («Благословен… слышать глас шофара»). Слово «Шофар» звучало с невероятной мощью, и за ним следовало самое громогласное «Амен», которое мне когда-либо доводилось слышать.

Наконец, Ребе приступал к трублению. Бывали годы, когда шофар трубил с трудом. Если такое случалось, сердце сжималось от щемящей боли. Ты остро чувствовал, что должен немедленно совершить тшуву.

После завершения трубления Ребе выпевал три стиха, начиная с «Ашрей ѓа-ам» («Счастлив народ, знающий трубный глас»). С каждым стихом мелодия поднималась всё выше. Далее Ребе следовал за свитками Торы к ковчегу. Как только свитки вносили внутрь, Ребе быстро поворачивался всем корпусом, чтобы охватить взглядом весь зал.

То, что мы переживали в тот момент, описать словами невозможно… В течение всего этого времени мы как будто не находились в этом мире. Ребе восходил на Небеса. Ребе пробивал Небеса, чтобы даровать евреям добрую запись и скрепление печатью. Это мы наблюдали воочию и ощущали физически. Сначала ты задавался вопросом: «Что Ребе делает под талитом?», и вдруг понимал, что он вымаливает добрый год именно для тебя. Это было потрясающе!

Ребе рассказывал о том, как в Рош ѓа-шана Ребе Цемах Цедек, пребывая в Любавичах, «наводил порядок в Петербурге», а здесь мы видели это своими глазами. Всем своим существом мы ощущали раскрытие Б‑жественности. Стояла такая благоговейная тишина, что ничто не отвлекало от сосредоточения на Ребе. Мне довелось присутствовать на трублении в общей сложности семнадцать раз. Каждый раз ты наперед знал, что произойдет, но ни за что на свете не согласился бы пропустить это.

Когда Ребе возвращался на свое место, хазан начинал молитву «Ѓинени», что давало всем возможность сделать передышку. Большинство людей ничего не ели и не пили до трубления, поэтому после этих напряженных мгновений нужно было перевести дух. На полу повсюду валялись потерянные туфли, шляпы и оторванные пуговицы. В зале царил хаос. Разговаривать было нельзя, но можно было выйти. У умывальников собирались толпы людей, омывавших лица холодной водой.

Фарбренген в Рош ѓа-шана

Рав Йоси Лью

Фарбренген обычно устраивали во второй день Рош ѓа-шана, а в 5750 (1990) году Ребе также провел фарбренген и в первый день.

Часто на фарбренгенах пели нигуны всех глав Хабада. Но на фарбренгене Рош ѓа-шана в 5745 (1985) году Ребе неожиданно пожелал, чтобы от каждого Ребе спели по нигуну без слов. В тот год я находился на посланничестве в Южной Африке, но в Рош ѓа-шана 5748 (1988) года Ребе попросил об этом снова, и на этот раз мне посчастливилось стать участником того незабываемого события.

Дело в том, что в 5740-е (1980-е) годы фарбренгены в целом проходили в радостной атмосфере; мы редко пели очень проникновенные нигуны без слов, за исключением, наверное, нигуна нашего Ребе «Шамиль», напева колоссальной душевной силы и глубины. Всё то время, пока мы пели «Шамиль», Ребе сидел с предельно сосредоточенным лицом, опустив голову — точно так же, как он делал во время исполнения нигуна «Четыре части» Алтера Ребе.

После того как прозвучали нигуны без слов глав Хабада, Ребе произнес «маамар в стиле беседы» и затем сразу запел «Ѓу Э‑лоѓейну» («Он — наш Б‑г»), мгновенно преобразив настроение присутствующих. Неожиданно Ребе поднялся со своего места и начал танцевать — и мы в одно мгновение перенеслись из глубин священного трепета к вершинам ликующей радости.

Интересно отметить, что в целом Ребе вставал танцевать на фарбренгенах в Рош ѓа-шана чаще, чем на фарбренгенах в Симхат Тора.

Драгоценные мгновения

Рав Нахум Ицхак Каплан

Сначала я немного расскажу о том, как проходило утро перед трублением. В 770 требовалось прийти намного раньше начала молитвы: в семь, шесть и даже пять утра. Можно было сказать наверняка: если ты пришел к восьми, то в первые десять рядов тебе уже точно не пробиться. Я обычно в семь утра уже был в 770.

Ребе хотел, чтобы в Рош ѓа-шана все читали Теѓилим, поэтому в ожидании выхода Ребе абсолютно все сосредоточенно читали псалмы. Не раздавалось никаких пустых разговоров — вообще почти никто ничего не говорил, слышалось только чтение Теѓилим. В зале стояла атмосфера строгой сосредоточенности и особого напряжения.

Мы часами читали Теѓилим, стоя плечом к плечу. Пот лил градом. Насквозь мокрыми были не только майка и цицит, но и рубашка, и даже пиджак. Но никто не обращал на это внимания. На ум приходит аналогия с прогулкой под проливным дождем: через какое-то время ты просто привыкаешь быть мокрым до нитки.

Наконец, появлялся Ребе, и все мы вытягивали шеи, чтобы увидеть его. Ребе шел на молитву, держа в руках свой сидур, а также «сидур рабби Шабтая», составленный согласно учению Аризаля, и шофары. Секретари Ребе, раввины Гронер и Кляйн, следовали за ним с пачками записок. С годами число этих пачек росло — и ведь это были далеко не все записки, а лишь отобранные по неким критериям.

Напряжение нарастало на протяжении всей молитвы. Трепет усиливался. Никто не смотрел на часы — время теряло всякое значение.

Когда Ребе поднимался на биму [возвышение, на котором читают Тору. — прим. ред.] для чтения Мафтира [последний отрывок чтения Торы, после которого читается Ѓафтара. — прим. ред.], начиналась настоящая давка. Никто не толкался нарочно — каждый уже нашел свое место, — это было естественным следствием того, что сотни людей втиснулись в крошечное пространство. Малейшее движение раскачивало всех взад и вперед. Мы называли это «стиральной машиной». Я даже видел, как от испарины над толпой поднималось легкое туманное облако. То, как Ребе читал Мафтир, потрясало до глубины души. Ребе горько плакал, и его чувства передавались каждому из нас. Ни один учащийся ешивы не плакал из подражания Ребе — слезы были естественной реакцией наших сердец.

Когда Ребе начинал исполнять порядок трубления, внимание автоматически приковывалось к нему. Это трудно объяснить тому, кто этого не пережил: разум вообще ни на что не отвлекался. Мы жили этим мгновением, полностью сосредоточившись на Ребе и его действиях.

Мне выпала честь стоять на биме рядом с Ребе, поскольку с 5747 (1986) по 5752 (1991) год я в качестве кантора вел молитву «Шахарит» во второй день Рош ѓа-шана. Так как я, как подобает ведущему «Шахарит», выносил свиток Торы на биму, мне разрешалось оставаться там на протяжении всего чтения Торы. Я старался наклоняться очень низко — чуть ли не вставать на колени — и опускать голову, чтобы не загораживать другим вид на Ребе.

После чтения Ѓафтары Ребе принимался раскладывать шофары — этот процесс занимал 10–15 минут. Сначала Ребе отодвигал пачки с записками ближе к краю стола и опирал на них свой сидур. Затем он доставал два платка и расстилал их на столе: сначала большой белый платок, а поверх него — помятый темно-красный платок. Этот платок принадлежал одному из прежних глав Хабада; его никогда не стирали и не гладили. Затем он доставал шофары — в мои годы их было три — и накрывал их краями платков. Он переворачивал шофары, вглядывался в них. Казалось, он оставался неудовлетворенным и начинал всё заново. Я не знаю, что именно он совершал в эти минуты. Когда видишь нечто подобное, понимаешь, что не постигаешь ровным счетом ничего.

Когда заходит речь о трублениях Ребе, на ум приходит известная идишская поговорка: «Смотрит как курица в текст „Бней адам“». Когда во время обряда капарот вращают над головой петуха или курицу, птица видит слова «Бней адам» [«Сыны человеческие…» — первые слова ритуала капарот. — прим. пер.] в твоем раскрытом сидуре, но не имеет ни малейшего понятия о том, что там написано.

Точно так же я чувствовал себя в то время, как Ребе трубил в шофар: мы наблюдали трубление, мы слышали звуки шофара, но не имели ни малейшего представления о том, свидетелями каких сокровенных тайн мы становились. Относительно некоторых других действий Ребе я мог убедить себя, что осознаю их смысл. Но что касается трублений в шофар, что-либо объяснить я не в состоянии. Остается лишь в точности передать то, что видел своими глазами; любые комментарии сверх этого будут просто бессмысленны.

Разложив шофары так, как находил нужным, Ребе накрывал себя и пачки с записками своим талитом. Говорили, что Ребе напевал под талитом особый мотив, поэтому я склонялся к его талиту, пытаясь что-либо разобрать. Как-то мне показалось, что я слышу его плач, но за все те годы, что я стоял рядом, я ни разу не слышал напева.

Ребе оставался накрытым талитом недолго. Собравшись с силами, он громко начинал: «Ла-мнацеах ли-вней Корах мизмор» («Руководителю: сынов Кораха псалом»). Далее начиналось само трубление.

Ребе держал шофар в правой руке. В самом начале левая рука помогала направлять его, но он тут же убирал ее. На протяжении всего трубления Ребе двигал шофар слегка взад и вперед правой рукой.

Рав Тененбаум указывал пальцем на порядок трублений в сидуре Ребе. Кто-то однажды спросил меня, как именно Тененбаум водил пальцем. Я ответил: «Понятия не имею». Спрашивающий удивился: «Как ты можешь не знать, ведь ты стоял прямо рядом?!» Я сказал ему: «Ты думаешь, я мог оторвать взгляд от Ребе? Я смотрел на Ребе, какое мне было дело до пальца Тененбаума?»

В махзоре написано, что между сериями звуков шофара трубящий должен совершить исповедь шепотом. В этот момент Ребе снова набрасывал талит на пачки с записками. Всё это занимало доли секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы накинуть талит и тут же сдвинуть его обратно.

В один из Рош ѓа-шана Ребе решил трубить в черный шофар Ребе Маѓараша. Когда я увидел, как он берет его, я понял, что физически трубить в него будет очень трудно: это был совсем маленький шофар. И тем не менее Ребе выбрал именно его — нам не дано знать сокровенных намерений Ребе.

Во второй день праздника для благословения «Шеѓехеяну» Ребе надевал новый белый шелковый шарф. Вернувшись на свое место, он поворачивался лицом ко всем присутствующим и снимал шарф. Это представляло собой поразительное зрелище: лицо Ребе в тот момент пылало огнем.

На протяжении всего трубления в шофар лицо Ребе оставалось предельно внутренне сосредоточенным и напряженным, совсем другим, чем на фарбренгене, когда Ребе смотрел на аудиторию; во время трубления он бесконечно возвышался над всеми нами. Никто не рассчитывал получить в такие моменты хоть какой-то знак внимания со стороны Ребе. Даже после завершения трублений, когда Ребе поворачивался лицом к залу, он не улыбался — священный трепет и напряжение, владевшие им, всё еще оставались необычайно сильными.

Ташлих

Когда я был ребенком, первый день Рош ѓа-шана запомнился мне еще одним особенным переживанием. Ребе вел всех в Ботанический сад на молитву Ташлих. Несколько сотен человек выстраивались парами и следовали размеренным шагом за Ребе на протяжении получасовой прогулки по Истерн-Парквей. Всё это время мы пели нигуны.

Ребе возглавлял процессию, рядом с ним шел рав Ходаков; сразу за ними — дети, и только после них — остальная публика. В годы моего детства в Краун-Хайтс было всего около 20–30 любавичских детей. Некоторые ловкачи пытались протиснуться вперед детей, желая оказаться прямо за спиной Ребе, но их останавливали: за Ребе полагалось идти детям.

Когда мы приходили на место, я крепко держался за свою выигрышную позицию: я ни за что не позволил бы какому-нибудь ученику ешивы оттеснить меня! Так что мне удавалось стоять рядом с Ребе и во время Ташлиха.

Во всей полноте и без преград

Рав Саймон Джейкобсон

Мое самое раннее воспоминание о трублениях Ребе связано с ракурсом, который большинству людей никогда не доводилось видеть. Мне было четыре или пять лет, и отец взял меня в 770. Это было в начале 5720-х (1960-х) годов, после того как в 5720 (1960) году беседку, которую называли «шалаш», перестроили в постоянное закрытое помещение нижней синагоги. Это было совсем небольшое и невероятно тесное помещение. Чтобы я не толкался со всеми внизу, отец поднял меня на крышу 770, где находился стеклянный световой люк. Несколько собравшихся там людей сняли раму и получили возможность видеть Ребе прямо сверху над бимой.

У меня не сохранилось детальных воспоминаний о том трублении, но в памяти запечатлелся мощный образ: вид сверху на Ребе, трубящего в шофар. Я помню, как мне хотелось перегнуться через край, чтобы рассмотреть всё получше, но отец всё время предостерегал меня: «Не наклоняйся слишком сильно, иначе свалишься вниз».

В последующие годы, на протяжении всего детства, я продолжал приходить в 770 каждый Рош ѓа-шана, чтобы слышать трубление в шофар Ребе. Иногда я стоял рядом с моими дядями Липскерами, у которых были отличные постоянные места прямо возле бимы. Это всегда оставалось незабываемым переживанием, но по-настоящему осознавать то, что происходит, когда Ребе трубит в шофар, я начал, став старшим учащимся ешивы. Мне хотелось бы поделиться с вами некоторыми из этих трепетных переживаний.

Прежде всего, поражал сам вид Ребе, трубящего в шофар. Ребе открывался нам таким, каким мы никогда не видели его в течение всего остального года: без шляпы, лишь в одном талите на голове. Ты видел всё лицо Ребе, сиявшее неописуемым светом, его величественный лоб и кипу, видневшиеся из-под талита. Я ощущал в те минуты подлинное раскрытие Б‑жественности: я видел Б‑жьего человека, излучающего святость. Это было невероятное переживание.

Вся атмосфера вокруг и события, предшествовавшие трублению, только усиливали предвкушение и величие момента. С самых ранних утренних часов весь день представлял собой восхождение к мгновениям трубления. По правде говоря, эта подготовка начиналась еще в месяце элул. Когда съезжались тысячи гостей, атмосфера в 770 все больше накалялась: ты чувствовал, что приближается Рош ѓа-шана. Но я сосредоточусь на самом дне праздника.

Прийти в 770 в праздник требовалось очень рано утром, чтобы занять хорошее место. Многие в это время отправлялись трубить в шофар для евреев, не посещающих синагогу, но обычно это были старшие ученики, имевшие на время трубления в 770 постоянные места. Гости и младшие ученики, как правило, шли утром сразу в 770. К десяти часам, когда Ребе входил в синагогу на молитву, зал был забит до предела.

Ребе входил в синагогу своей царственной походкой в сопровождении секретарей — раввинов Гронера и Кляйна, которые несли обвязанные бечевкой пакеты из коричневой бумаги. Они напоминали упаковки с мацой, но мы знали, что внутри этих пакетов лежат тысячи записок, переданных Ребе перед Рош ѓа-шана людьми со всего мира; во время трубления их клали на биму. Когда Ребе входил в зал, ты всем существом ощущал, что сейчас Ребе будет молиться за весь еврейский народ. Как бы буднично это ни звучало, мы также обращали внимание на количество пакетов, потому что от этого зависело, насколько хорошо будет видно Ребе: если пакетов оказывалось много, они могли частично закрывать лицо Ребе спереди от бимы.

На протяжении всей молитвы люди продолжали прибывать. Очень многие из тех, кто молился в других синагогах Краун-Хайтс, приходили в 770, чтобы услышать трубление Ребе.

Предвкушение нарастает. Людей становится все больше и больше. Воздух накаляется до предела. Вы слышали о знаменитой «стиральной машине»? Каждый стремился оказаться перед бимой, чтобы видеть трубление вблизи, но в центре зала 770 не было никаких колонн, стен или столов, которые могли бы удержать или зафиксировать сотни стоящих там людей. Поэтому всех раскачивало вперед и назад, словно в барабане стиральной машины. Некоторые располагались сбоку от бимы — это было наилучшее место — или стояли на ступенчатых скамьях вдоль стен зала. Вся синагога была забита от стены до стены. Выходили из зала все вспотевшими и промокшими до последней нитки.

Когда утренняя молитва «Шахарит» подходила к концу, в воздухе прямо-таки ощущалось, что сейчас произойдет нечто великое. Всё шло по нарастающей. К моменту чтения Торы теснота становилась уже невыносимой.

Перед чтением Торы р. Моше-Пинхас Кац, один из старост синагоги, поднимался и делал свое знаменитое объявление: «Просим всех стоять с должным почтением и каждому оставаться на своем месте. Не стоять на скамейках, не стоять на столах и не залезать на ящики». И он всегда заканчивал одними и теми же словами: «Мы должны знать, где мы стоим и перед Кем мы стоим». То, что из года в год мы слышали одно и то же объявление, также помогало воскресить возвышенный настрой. Даже напев для чтения Торы в Дни Трепета был совершенно уникальным, очень торжественным и трогательным. У меня до сих пор мурашки бегут по коже от одного воспоминания о нем.

Затем Ребе вызывают к чтению Мафтира: «Да встанет господин наш, учитель наш и Ребе наш, сын благочестивого рава Леви-Ицхака!» Я помню это как сейчас. Напор толпы был настолько сильным, что приходилось прилагать огромные усилия, чтобы расчистить проход и дать возможность Ребе пройти к биме.

Ребе держал в одной руке сидур, а в другой — завернутые в платки шофары. Секретари шли следом за ним с пачками записок. Наконец они поднимались на биму.

Плач Ребе во время чтения Ѓафтары первого дня Рош ѓа-шана пронзал сердце каждого из присутствующих. Нередко рыдания Ребе разносились по всей синагоге. Ѓафтара первого дня повествует о молитве Ханы о даровании ребенка — а ведь так звали и мать Ребе. Я никогда не забуду 5735 (1974) год, когда исполнилось десять лет со дня кончины ребецн Ханы. В тот год плач Ребе на словах «И изливаю я душу мою пред Г‑сподом» был совершенно особенным. На следующий день на фарбренгене Ребе дал поразительное объяснение этому стиху и всей истории Ханы — вновь с многочисленными слезами (сегодня это объяснение напечатано в 19-м томе «Ликутей сихот»). Тогда мы начали хоть немного понимать, о чем думал Ребе во время чтения Ѓафтары…

Ребе произносит благословения после Ѓафтары. Наступает короткая пауза перед тем, как начнется подготовка к трублению. С каждой минутой предвкушение и трепет нарастают всё сильнее и сильнее.

Ребе начинает раскладывать шофары. Он приносил с собой несколько шофаров — иногда три, иногда четыре, — завернутых в платки. Ребе раскрывал платки, в которых они лежали, и перекладывал шофары в разных направлениях. Никто толком не понимал этого священного действа.

Всё, что Ребе делал в этот момент, лишь прибавляло весомости и глубины происходящему. Он совершал каждое движение с поразительной выверенностью и вниманием, с предельной строгостью и сосредоточенностью. Его лоб всё это время буквально сиял. Я никогда не видел Ребе таким. То, что ты видел, рождало неописуемо благоговейное ощущение, ты как будто попадал в иной мир, где соприкасался с высшей реальностью.

Затем Ребе возглашал: «Ла-мнацеах ли-вней Корах» на классический напев, и в этот момент душа разрывалась на части. Потом Ребе набрасывал талит на записки, склоняясь над ними на протяжении всех семи оглашений 47-го псалма. Весь зал громко читает псалом. Вот собравшиеся уже семь раз его произнесли, а Ребе все еще стоит, укрытый талитом. Бывали моменты, когда вся синагога слышала, как Ребе плачет, склонившись над записками. Все, замерев, ждали, когда Ребе поднимется и поправит талит: в этот момент все его движения были наполнены неизмеримой глубиной и святостью.

У каждого человека в этом зале, независимо от его обычного духовного уровня, в этот момент возникала мысль о раскаянии. Чистота Ребе возвышала всех. Ты принимал в себя нечто совершенно отличное от будничной жизни — ты переносился в иное пространство и осязаемо чувствовал святость. В каком-то смысле это заставляло вспомнить о том, что чувствовали сыны Израиля при Даровании Торы. Мощнейшая энергия, исходившая от Ребе, ощущалась еще до того, как шофар издавал первый звук. Каждый из этих незабываемых моментов обогащал переживание: пачки записок, произнесение Ребе слов «Ла-мнацеах», Ребе, склонившийся под талитом над мольбами людей, написанными кровью, потом и слезами, и плач Ребе.

Все мы замираем в ожидании следующего действия Ребе. Он медленно приподнимает талит и укладывает его край на голове. Затем Ребе начинает стихи «Мин ѓа-мейцар». И здесь напев совершенно особенный: этот мотив вы никогда не услышите от Ребе ни в какое другое время года. Весь псалом Ребе произносил очень медленно, и зал громко повторял каждое слово вслед за ним. Голос Ребе звучал в эти минуты чисто и отчетливо, в отличие от Ѓафтары, которую он читал приглушенным голосом.

Ребе продолжает, стих за стихом. Его слова пронзают самые глубины сердца и души. Всё тело Ребе содрогается. Каждый ощущал историчность момента: никто не желал ничего иного, кроме как быть сейчас здесь рядом с Ребе. Полная концентрация. Абсолютная погруженность. Тысячи людей — завороженные, замершие, перенесенные в иной мир. Разные лица, разное происхождение, разные интересы — но все едины, все смотрят на Ребе и видят Ребе во всем его величии.

Перед благословениями Ребе вновь накрывает записки своим талитом. Воздух звенит от напряжения в ожидании благословений. Ребе смотрит на оба свитка Торы, стоящие справа и слева от него: малый свиток Торы (тот самый, с которым Ребе танцевал на Симхат Тора) и большой (обычно свиток Торы Машиаха). Сделав глубокий вдох, Ребе произносит благословения перед трублением в шофар: сначала «Лишмоа коль шофар» (»…слушать звук шофара»), затем «Шеѓехеяну» (»…давший нам дожить»). От звучавшего после каждого благословения всеобщего «Амен» вся синагога содрогается. Наконец, начинается само трубление.

Каждый год я переживал одно и то же ощущение, хотя и с разными оттенками: момент истины. Большинство вещей в жизни приходят и уходят. Иногда опыт чуть отличается. Но то, как Ребе трубит в шофар — явление совершенно иного масштаба, момент подлинной, чистейшей истины. Без фильтров. Ты чувствовал себя преображенным, обретшим новую надежду и веру в будущее. Ты ощущал, как Ребе несет на своих плечах все беды всего еврейства и всего мира. Ты понимал, что нет ничего невозможного, особенно учитывая то, как, согласно хасидизму, глас шофара пробивает Небеса, сокрушая обвинителя. Когда Ребе трубил в шофар, явственно чувствовалось, как этот звук прорезает все преграды и препятствия.

В тот же шофар позже во время молитвы «Мусаф» трубил другой, специально назначенный человек.

Однако это звучало скорее как горн (между собой мы его так и называли — «горнистом»). Когда же в шофар трубил Ребе, было заметно, что звуки даются нелегко и выходят далеко не сразу. Иногда трубления занимали 20–25 минут. Ребе буквально боролся за каждый звук — сражался с сопротивлением неких сил, пытавшихся не дать прозвучать звукам шофара. Я вовсе не преувеличиваю: я действительно чувствовал это. В книге «При эц Хаим» написано, что лицо трубящего должно становиться красным. Мы воочию видели это, когда Ребе трубил в шофар, особенно в те годы, когда звуки давались Ребе с величайшим трудом… Я помню один год, когда звук попросту не выходил — кажется, это был год, когда произошла Война Судного дня. Ребе снова и снова прочищал шофар, каждый раз пробуя трубить под другим углом.

Когда Ребе трубил в шофар, вся синагога, набитая от стены до стены, замирала в абсолютном безмолвии; слышны были только звуки шофара Ребе. Во время трубления было заметно, как все задерживали дыхание. Все ясно осознавали: Ребе напрягает все силы, делая всё возможное, чтобы низвести благословения и отменить суровые приговоры ради доброго года.

Ты ощущал, что происходит нечто выходящее за рамки обыденного, и что ты удостоился стать частью этого. Умом происходящее мы не понимали: это было переживание не от мира сего.

Есть замечательная история, передающая величие трублений Ребе. Сын Алтер Ребе, р. Хаим-Авраѓам, в один из годов из-за преклонного возраста не мог пойти в синагогу, чтобы услышать трубление в шофар. Когда ему предложили собрать миньян у него дома, чтобы потрубить для него, он отказался. Вместо этого он пожелал, чтобы его на кровати отнесли в синагогу, дабы услышать, как трубит в шофар его племянник — Ребе Цемах Цедек.

Свою просьбу он объяснил так: «Сказано: „Счастлив народ, знающий трубный глас“. Не „трубящий“, но „знающий трубный глас“. Я хочу слышать шофар от того, кто является „знающим глас“, а не просто „трубящим“». Иными словами, ему нужен был не просто исполнитель, а тот, кто знает тайну звуков. Когда Ребе трубил в шофар, все понимали, что Ребе знает эту Тайну.

Чем больше я учил хасидут, тем глубже ценил трубления Ребе: Тора и учение хасидизма оживали на наших глазах. Шофар — вещь сокровенная. Рамбам говорит нам, что хотя заповедь трубления в шофар установлена Торой, она также служит призывом к пробуждению. Хасидизм подробно развивает эту мысль, и во время трублений Ребе мы это наблюдали своими глазами. Сила заповеди становилась живой реальностью! Ничто не сравнится с тем, что мы тогда переживали…

Как уже упоминалось, облик Ребе во время трублений буквально потрясал присутствующих. В течение года мы бывали на фарбренгенах, получали доллары, видели, как Ребе улыбается детям, но трубление в шофар открывало нам совершенно другого Ребе, Ребе без всяких преград. Тора говорит нам, что когда Моше-рабейну спустился с горы Синай с двумя скрижалями, его лицо лучилось светом. Подобно этому, когда Ребе трубил в шофар, его лицо сияло так, как ни в какое другое время.

Вид Ребе преображал душу. На учащихся ешивы также глубоко влияло благословение, которое Ребе с волнением давал им, своим детям, в канун Йом Кипура. Но то общение было более личным — как отца с детьми; в Рош ѓа-шана же Ребе представал как царь перед своим народом, он явственно излучал царственное величие: перед нами стоял царь, трубящий в шофар. В каком-то смысле всё то, чем Ребе был на протяжении года, в Рош ѓа-шана показывало себя в истинном свете. Никакие слова не способны передать всю глубину этого опыта.

А еще мы ощущали, что Ребе, как глава поколения, молит Всевышнего о добром годе для всех нас — подобно тому, как Моше молился за евреев. Будучи молодым учеником ешивы, я не до конца осознавал меру самопожертвования Ребе ради своего народа. Но взрослея, ты понимаешь, как много у людей нужд и, к сожалению, сколько у них испытаний и бед: проблемы со здоровьем, заработком, здоровьем детей, утраты, трагедии (да сохранит нас всех Всевышний), трудности в семейной жизни, проблемы с детьми и так далее. И люди изливали Ребе свои сердца и души. Ребе часами стоял у двери своего кабинета в канун Рош ѓа-шана, принимая записки от каждого. Он погружался в беды людей и принимал их, как собственные. Знание о том, что Ребе заботится о нас, всегда служило колоссальной поддержкой, с какими бы трудностями в жизни мы ни сталкивались.

Мы часто размышляли о различиях между главными вершинами месяца тишрей: трублением в шофар, благословением в канун Йом Кипура, «Маршем Наполеона» в конце Йом Кипура и праздником Симхат Тора. Я бы сказал, пользуясь языком хасидизма, что в Рош ѓа-шана мы получали самое трепетное переживание — «трепет перед величием», не страх, но священный трепет.

Канун Йом Кипура порождал более личные переживания, он напоминал аудиенцию у Ребе, на которой каждый думал о собственной жизни. Трубление же в шофар было моментом, когда Ребе возносил тебя на такую высоту, где весь наш мир терял всякое значение.

После целого дня поста в Йом Кипур нигун «Марш Наполеона» дарил ощущение того, что наши молитвы приняты. Мы воспринимали его как победный марш, а Ребе — как верховного главнокомандующего. Во время же трубления в шофар мы оказывались выше любых битв, а Ребе был подобен возвышенному Царю, ведущему нас к близости со Всевышним.

Симхат Тора отличался величайшей радостью и выходом за пределы обычного состояния. В Рош ѓа-шана же, как говорит хасидизм, ты не ощущаешь открытой радости — ты объят трепетом перед величием. «И радуйтесь в трепете», как сказано в Теѓилим про радость, облаченную в благоговение. В Рош ѓа-шана ты смотришь на Ребе не как на отца или учителя — ты видишь в нем царя.

После завершения трублений Ребе произносил три стиха («Ашрей ѓа-ам…» и др.) на известный особый напев. Далее напряжение спадало — требовалось усвоить, принять в себя всю глубину трубления Ребе. Однако оставалось еще одно последнее потрясающее переживание: возвращаясь на свое молитвенное место, Ребе оборачивался, чтобы окинуть взором всех присутствующих в синагоге.

Когда Ребе сходил с бимы, каждый старался встать так, чтобы Ребе увидел его. Ребе подходит к своему месту, встает перед своим штендером и медленно поворачивается лицом к залу. В первый раз это происходит совершенно неожиданно: ты еще не знаешь точно, в какую именно секунду Ребе обернется. Его лицо, обрамленное талитом, остается предельно строгим. Он делает полный поворот очень размеренно, и люди буквально подпрыгивают: каждый хочет убедиться, что он видит Ребе, а Ребе видит его. Этот поворот был полон глубочайшей тайны.

Впечатление, которое трубление в шофар оставляло во всех нас, сохранялось очень долго. Как и любое вдохновение, оно продолжает жить с тобой лишь благодаря твоему собственному служению, когда ты претворяешь то, что получил, в повседневную жизнь. Для меня этот опыт стал глубоким внутренним переворотом. Он наложил неизгладимую печать истины на всё мое еврейство. Я ощутил прикосновение к подлинному вкусу реальности. Это было жизненно важно на моем собственном пути, поскольку «машинальное» еврейство меня не интересовало, и я не принимал стадного чувства. Не привлекали меня и сугубо интеллектуальные изыскания. Я искал Истину — подлинный опыт, настоящую реальность.

Я живу трублениями Ребе постоянно, потому что впитал их в свое сердце. Моя жизнь изменилась благодаря им. Я видел, как хасидизм становится явью. Я видел, как Ребе — глава поколения — молит Всевышнего от имени всех евреев и всего мира о добром годе. Меня наполняло чувство: «Счастливы мы, как хорош наш удел!» Я всем сердцем желаю, чтобы каждый еврей смог пережить трубление в шофар именно так. Я уверен, что везде исполняют эту заповедь прекрасно, но видеть и слышать, как трубит в шофар сам Ребе — «знающий трубный глас», — это совершенно иное переживание и великая заслуга! Сегодня, когда я слышу, как в шофар трубят другие люди, для меня (при всем глубоком уважении ко всем) в этом — мягко выражаясь — чего-то не хватает. По правде говоря, такой опыт, изменивший всю жизнь, трудно облечь в слова. Надеюсь, мне удалось хоть отчасти дать вам возможность прикоснуться к величию служения Ребе в Рош ѓа-шана.

Да удостоимся все мы доброй записи, скрепленной печатью, и года полного Избавления! Амен!

1 Ребе произносил маамары с начальными словами «Йом тов шель Рош ѓа-шана» только на фарбренгене в канун Рош ѓа-шана. Всего существует восемь таких маамаров.

2 Яаков бен Ашер. Арбаа турим, разд. Орах хаим, гл. 581, кон.