Плач и танцы

ЦИТАТЫ В ЭТОЙ СТАТЬЕ ВЗЯТЫ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РЕБЕЦН ХАНЫ, ВЫШЕДШИХ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ КЕЃОТ.

Ѓакафот в доме рава Леви Ицхака в Екатеринославе на всех, кто участвовал в них, производили незабываемое впечатление. Даже спустя годы побывавшие в тишрей там, вспоминали посещения дома екатеринославского раввина как одно из самых ярких событий в своей жизни. Это были мгновения подлинного счастья и настоящего хасидского тепла в холодные и тяжелые годы царской, а затем коммунистической России.

«Время благоволения» месяца тишрей с равом Леви Ицхаком и ребецн Ханой отличалось не только преданностью вере, благоговением и радостью, не только поразительным гостеприимством, с которым они принимали тысячи местных евреев и беженцев, попавших в Екатеринослав. Важнее — то мужество и решимость, которые проявляли Леви Ицхак и ребецн Хана в сложных обстоятельствах, под большевистским давлением в Екатеринославе (Днепропетровске, ныне — г. Днепр), в советской тюремной камере, а затем в центральноазиатской пустыне, изгнанные из дома, в отдалении от своей общины.

Намек на это настроение можно увидеть в письме, которое ребецн Хана получила от двух не отличавшихся особо усердным соблюдением заповедей хазанов, которые провели месяц тишрей в Днепропетровске в 5695 (1934) году (см. ниже). Вот как они передали свои ощущения от ѓакафот рава Леви Ицхака: «Мы видели такое впервые в жизни, это неописуемо. Екатеринославский раввин танцевал в Йом Тов необычайно радостно и при этом плакал. Но слезы побуждали его танцевать еще веселее!»

Непреклонный дух рава Леви Ицхака вдохновлял всех, кто сталкивался с ним, как в его родном городе, так и в ссылке, побуждая многих заблудших евреев сделать тшуву.

Екатеринослав

Праздники тишрея — «головы года», требующие страха и любви к Б‑гу, играли центральную роль в руководстве общиной рава Леви Ицхака и наиболее полно высвечивали его личные качества.¹

Ребецн Хана в своем дневнике описала уважение и сочувствие, выказанное к ней, когда она вернулась из советской тюрьмы после того, как ей, наконец, разрешили свидание с р. Леви Ицхаком. Местные евреи из почтения отгородили в синагоге место рабби Леви Ицхака, а кроме того, продолжали платить ему зарплату городского раввина. Однако наибольшее уважение проявлялось именно в той преданности обычаям, которые установил р. Леви Ицхак. Вот что об этом пишет ребецн Хана:

«В годы до его ареста между ним и некоторыми прихожанами возникали споры по поводу нусаха молитв, трубления в шофар в Рош ѓа-Шана во время Мусафа, читаемого шепотом, проведения ѓакафот как в вечер Шмини Ацерет, так и в вечер Симхат Тора, и многого другого. Теперь же все разногласия исчезли; все происходило так, как будто мой муж все еще присутствовал в синагоге. Даже его бывшие непримиримые противники теперь провозгласили: пожелания рава, какими бы они ни были, должны выполняться. Позже, когда я рассказала обо всем мужу, он был очень доволен этим сообщением. Теперь прихожане и кантор пели все молитвы Йом Това именно на те мелодии, которые использовал мой муж, а на Симхат Тора исполняли нигуны, которые обычно пел он».

В многочисленных мемуарах уроженцев Екатеринослава можно найти ностальгические рассказы об их общении с р. Леви Ицхаком и его семьей. «Дом рава» запомнился им как все время работающее еврейское сердце города. Самые же светлые впечатления связаны с праздниками тишрея в его присутствии.

Ямим Нораим (Грозные дни) 5695 (1934) г.

В своих воспоминаниях ребецн Хана рассказала о событиях тишрея 5695 (1934) года. Прошло уже много лет, как коммунисты пришли к власти, и тяжесть советского гнета и давления на иудаизм ощущались евреями города все сильнее. Последствия большевистской революции повлияли на общину как изнутри, так и снаружи.

Ребецн Хана описала синагоги, которые не закрыли свои двери в этот неспокойный период:

«В Днепропетровске [так был переименован Екатеринослав] осталось всего две синагоги, одна на окраине, другая в центре. Центральную синагогу власти не закрыли, потому что ее основатели и прихожане были ремесленниками, то есть „из рабочего класса». Мой муж, рав, посещал эту синагогу. Габай был портным, казначей — сапожником, и большинство прихожан занимались подобными ремеслами. Габаю и казначею в то время было вполне по силам руководить своим маленьким «царством».

Когда рав начал посещать эту синагогу, он привлек новых прихожан из самых разных слоев общества. Вскоре прежним габаю и казначею стало уже сложно управлять синагогой. Однако им приходилось оставаться на своих постах, чтобы синагога сохраняла свой строго «пролетарский» характер. Можно было бы рассказать разные забавные истории о том, как они справлялись со своими обязанностями, но они не настолько важны, чтобы их записывать.

Они оба — и габай, и казначей — заявили о своем большом почтении и абсолютном доверии к раву. Он был им малоизвестен до тех пор, но когда они с ним познакомились, то сошлись во мнении, что он — настоящий благочестивый еврей и совершенно не близок к «буржуазии», а потому достоин их доверия».

Ребецн Хана рассказывает, какие были в СССР канторы, способные проводить молитвы в Грозные дни: «В Советском Союзе практически не осталось практикующих канторов. Но некоторые евреи помнили традиционные мелодии молитв Йом Това. Как государственные служащие, они имели право на один месяц отпуска в году, и брали его в тишрее, когда много праздников, не совпадающих с Шабатами. Как правило, они не оставались в своих родных городах, а ездили в другие города в поисках возможности наняться вести молитвы в синагоге. В молитвах этих канторов звучали чувства, которые они сдерживали целый год.

Два таких кантора приехали из Москвы в Днепропетровск на Грозные дни и Суккот. Один был оперным певцом, одним из лучших артистов театра. Он одевался и выглядел как типичный артист сцены. Если я правильно помню, он был потомком рабби Авраама Малаха, похороненного в Фастове под Киевом. Его фамилия была Либер; по его словам, такую же фамилию носил его дед. Как подобает оперному певцу, он был бритым, без бороды и усов. Но он помнил хасидские истории, которые слышал от своего деда, и рассказывал их с чувством истинного хасида.

Его сопровождал еще один человек, чуть больше похожий на традиционного синагогального кантора. Он работал бухгалтером в государственной конторе, был талантливым певцом, а также образованным в Торе, и считался потомком Славутского ребе.

Оба кантора сообщили, что хотели провести месяц тишрей, наполненный молитвами и вдохновляющей атмосферой, в традиционной еврейской среде. Находясь в Москве, они услышали о том, как р. Леви Ицхак не сдается перед трудностями той эпохи, и решили, что поедут в Екатеринослав. Прибыв в город, они пришли к моему мужу, чтобы спросить у него, могут ли получить оплачиваемые должности канторов на этот месяц, чтобы использовать свои таланты для пробуждения еврейских чувств, которые режим пытался подавить. Действительно, их наняли вести молитвы Грозных дней и Суккот в синагоге, где молился мой муж.

Моих писательских способностей не хватает, чтобы описать вдохновляющую атмосферу, которая образовалась в нашей синагоге в те святые дни под влиянием рава и этих двух канторов».

Поскольку это была синагога «рабочего класса» при советской власти, многие евреи, к сожалению, были вынуждены работать в Рош ѓа-Шана и в Йом Кипур. Понимая это, р. Леви Ицхак организовал миньяны таким образом, чтобы каждый смог принять участие в молитве:

«Рош ѓа-Шана и Йом Кипур выпали на будние дни. Поэтому муж устроил „ранний миньян“, который заканчивался к 8 часам утра, после чего его участники сразу шли на работу.

Однако в Йом Кипур евреи не отправились вечером домой, а вернулись в синагогу как раз к молитве неила. Во время этой молитвы синагога была переполнена, многие евреи вынуждены были стоять снаружи. Все они устали от поста, от работы и от пешего хождения на работу и обратно. К физической усталости добавилась скорбь от осознания того, что им пришлось работать в такой возвышенный день… И берущие за душу голоса канторов — все это было неописуемо.

Молящиеся сердечно благодарили моего мужа за то, что он дал им возможность участвовать в совместных молитвах в Грозные дни, несмотря на ранний час. Он же плакал от радости, когда они говорили ему об этом, и повторял: «Что за евреи, что за евреи!» Мы не хотели много обсуждать эту тему, но мой муж был очень рад, что все удалось».

Рав Леви Ицхак не позволял своей общине нарушать ѓалаху. Канторы, по договоренности с ним, завершили молитвы только после окончания поста. Это гарантировало, что ни перед кем не встанет соблазн нарушить святость Йом Кипура. Рав настоял на этом даже вопреки явному недовольству многих прихожан:

«В середине Йом Кипура мой муж тихо договорился с канторами о том, чтобы молитвы не заканчивались слишком рано, потому что иначе прихожане могли бы разойтись по домам и начать есть до того, как закончится день поста, на что многие из них и рассчитывали. Среди прихожан были разные евреи, более благочестивые и менее благочестивые. В другой синагоге Днепропетровска молитвы закончились намного раньше выхода поста. Чтобы этого не произошло в нашей синагоге, мой муж попросил канторов растянуть предыдущие молитвы, чтобы даже не осталось времени на пение во время Неилы.

Один из прихожан, ремесленник, который считал себя знатоком Торы (это мнение разделяли и другие), так рассердился на то, что мой муж задерживает общину дольше, чем в другой синагоге, что начал его ругать. Его дерзость была несколько смягчена тем, что взрыв гнева произошел не у восточного конца синагоги [где сидел рав и где кантор вел молитвы], а у выхода. Этот человек кричал, что рав — потомок бунтовщика против правительства, сидевшего в тюрьме за раскол еврейских общин [Альтер Ребе], и теперь, как и его предок, делает то же самое!

Все это сильно расстроило моего мужа. Даже серьезно соблюдающие заповеди прихожане были недовольны тем, что он сделал молитвы в Йом Кипур продолжительнее, чем в другой синагоге, хотя и держали это при себе. Простые же люди открыто выражали свое недовольство. Тем не менее, мой муж был уверен в том, что поступил правильно, хотя ему приходилось навязывать это. Он добился того, что евреи не делали того, что запрещено [не начали есть, когда еще был Йом Кипур]».

Ребецн описывает и исход Йом Кипура у рава Леви Ицхака. Для нас это свидетельство не столько его руководства общиной, сколько личного поведения и образа служения.

«Когда мой муж возвращался домой после Йом Кипура, он не мог сразу вернуться к повседневному существованию. Приходя домой довольно поздно вечером, он выпивал только стакан чая. Затем, все еще одетый в белый китл и гартл своего прапрадеда, Цемах Цедека, он вел фарбренген до двух или трех часов ночи.

Так он всегда делал на исходе Йом Кипура — как во времена, когда еврейская жизнь была свободной, так и позже, когда иудаизм можно было практиковать почти исключительно в пределах собственного дома.

Некоторые из наших друзей знали об этом обычае моего мужа. Они быстро ужинали со своими семьями, а потом приходили к нам домой. Мой муж произносил маамар на темы, связанные с молитвами Йом Кипура. В последние годы он говорил о великих качествах евреев, их самоотверженности в сохранении еврейства и проявлении любви к евреям в ту трудную эпоху.

На этот фарбренген всегда приходило десять или пятнадцать человек, и во время него они танцевали так же увлеченно, как на Симхат Тора».

Симхат Тора в Екатеринославе

Вслед за наполненными страстью Грозными днями пришли радостные дни Суккот и Шмини Ацерет. Их кульминацией были ѓакафот в доме рава в вечер Симхат Торы.

Йешаяѓу Шер, уроженец Екатеринослава, позже переехал в Эрец Исраэль, где стал писателем и преподавателем. В своих мемуарах он рассказывает о вдохновляющем празднике Симхат Тора своей юности:

«Я вернулся с ѓакафот в главной синагоге и пошел к дому рава. Там я увидел множество хасидов, кружащихся в танце с песнями. Такой всепоглощающей радости я не знал до сих пор».

Йешаяѓу вспоминает, что среди многих хасидов он видел нашего Ребе молодым человеком:

«Перед моими глазами была община хасидов, пронизанных благоговением и восторгом. Некоторые танцевали даже на столах и скамьях. Между танцующими хасидами я увидел старшего сына рава, Менахема-Мендла [нынешнего Любавичского Ребе — прим. ред]. Молодой раввин тоже танцевал на столе и пел радостные мелодии, сложенные Баал ѓа-Тания и другими хасидскими учителями. Я пошел домой воодушевленный и взволнованный, хотя и был сыном миснагдим».

Выходцы из всех слоев еврейского общества, преодолев общинные и групповые разногласия, тянулись к раву Леви Ицхаку: хасиды и миснагеды, соблюдающие и не очень. Вплоть до того, что когда р. Леви Ицхак был арестован в 5699 (1939) году и официальные лица обыскали его дом и имущество, ребецн Хана узнала в одном из этих представителей власти местного еврея, который всего несколько месяцев назад был гостем в их доме и участником празднования Симхат Тора.

Хотя были такие, что не отплатили р. Леви Ицхаку добром за гостеприимство, в один из вечеров Симхат Торы у него появился верный друг. Доктор Ландман был старшим хирургом в государственной больнице и взял отпуск на месяц тишрей. Он отправился в Днепропетровск, чтобы оказаться в общине знаменитого рава, где, как он знал, отмечают Йом Тов и Симхат Тора с небывалым воодушевлением. Спустя годы, в 5706 году (1946 год), ребецн Хана находилась в селе Красково под Москвой. Поскольку у нее не было московской прописки, и она носила одну из самых опасных фамилий в России, то была вынуждена искать новое место жительства почти каждую ночь. В конце концов ребецн Хана отправилась в соседнюю Малаховку, где проживал доктор Ландман. Доктор тепло принял ребецн Хану и приютил ее в своем доме, тепло вспомнив праздники в общине р. Леви Ицхака.

Прочитаем воспоминания ребецн Ханы об осенних праздниках, продолжающие ее описание тишрея 5695 (1934) года:

«Наша просторная квартира была конфискована властями в 5689 (1929) году. Небольшая официально признанная община, существовавшая тогда в нашем городе, сдала нам квартиру из трех маленьких комнат в частном доме, потому что нам не разрешалось проживать в другом городе.

Несмотря на то, что квартира была маленькой, любой еврей города, желавший испытать радость Йом Това, приходил к нам домой. С наступлением темноты тайком нас посещали и молодые люди, для которых это было более опасно. Из-за тяжелых условий, из-за того, что никто из наших посетителей не хотел, чтобы кто-то другой узнал, что он был в гостях у рава, все старались спрятаться ото всех. Евреи приходили небольшими группами, и мой муж общался с каждым человеком отдельно, чтобы за время, проведенное с ним, они могли забыть, в какой стране и при каком режиме они живут.

Упомянутые выше канторы также присутствовали. После молитв Йом Това и фарбренгенов отношение к происходящему у оперного певца изменилось. Первоначальное желание подзаработать сменилось искренним воодушевлением, воспламенившим всех прихожан. Он сказал, что его преображение произошло исключительно благодаря раву.

После отъезда канторов я получила от них письмо. Поблагодарив меня за гостеприимство, они писали: «Мы видели такое впервые в жизни, это неописуемо. Екатеринославский раввин танцевал в Йом Тов необычайно радостно и при этом плакал. Но слезы побуждали его танцевать еще веселее!»»

Еще один взгляд на праздники у рава — это впечатления «томима», который провел Симхат Тору с равом Леви Ицхаком.

Реб Меир Иткин был учеником ешивы «Томхей Тмимим» в хасидском городке Невель. После серии арестов ученики разъехались по разным городам и местечкам. В Днепропетровск прибыла группа примерно из двадцати молодых людей. Они устроили небольшую ешиву в старой синагоге на окраине города. Ученики по большей части избегали центра города и старались, чтобы их не видели с р. Леви Ицхаком или рядом с ним, опасаясь гонений властей. Но было несколько исключений.

В Ѓошана Раба 5690 (1929) года реб Меир отправился в дом рава Леви Ицхака, чтобы сказать благословение на его лулав, и остался в центре города на Шмини Ацерет и Симхат Тора. Реб Меир пишет, что был большой фарбренген, на котором присутствовало множество людей, и р. Леви Ицхак процитировал известное высказывание «Симхат Тора не вредит» [то есть то, что говорится и делается в Симхат Тора, не причинит вреда, даже если подобные действия могут вызвать отрицательный результат, когда их совершают в обычное время].

Рав Леви Ицхак долго говорил перед аудиторией и около получаса обращался непосредственно к ученикам ешивы, излагая глубокие концепции каббалы. Реб Меир вспоминал, как р. Леви Ицхак соединил два значения слова прахим — «цветы» и «молодые люди» (с 13 до 20 лет, как пирхей кеѓуна). Он объяснил, что в этом возрасте — когда юноша, с одной стороны, уже обязан выполнять заповеди, но ещё не подлежит еврейскому судебному наказанию — он действительно растёт и расцветает, как цветок.

Безграничная радость и одухотворенный танец, которые присутствуют во всех этих описаниях, связаны с мелодией «нигуна ѓакафот» р. Леви Ицхака. Этот нигун восходит к Альтер Ребе, но его возродил р. Леви Ицхак. Ребе особенно любил этот нигун, и «нигун ѓа-рав Леви Ицхак» стал неотъемлемой частью не только Симхат Тора у Ребе, но и его фарбренгенов, а с недавнего времени он поется почти на каждом фарбренгене.

Йом Кипур в тюрьме

Работа р. Леви Ицхака в Днепропетровске, которая в конечном итоге привела к его аресту, и преследования со стороны властей, завершившиеся его ссылкой в отдаленное село Казахстана, подробно описаны в статье The Rav of Yekaterinoslav (A Chassidisher Derher, Menachem Av 5776). А мы теперь обратимся к Йом Кипуру 5700 (1939) года, который р. Леви Ицхак провел в тюрьме. Об этом ребецн Хане рассказал сокамерник-нееврей р. Леви Ицхака через несколько недель после события. И мы можем составить некоторое впечатление о служении р. Леви Ицхака в этот особый день без миньяна, без евреев и без махзора, только «Исраэль у’Малка билходоѓи» — «еврей и Царь его наедине».

Вот как рассказывает ребецн Хана о том, что она предприняла, чтобы облегчить положение р. Леви Ицхака и помочь ему как можно лучше провести праздники:

«Так проходило время, пока не наступил месяц тишрей. Очередь моего мужа получать посылки была за день до Рош ѓа-Шана и за день до Йом Кипура. Это было прекрасно, так как я могла послать ему блюда из мяса и рыбы, которые напоминали бы ему Йом Тов дома.

В преддверии Йом Кипура я попросила работавшего в тюрьме врача-еврея, чтобы он навестил моего мужа. Действительно, поздно вечером после Йом Кипура и ѓавдалы он посетил камеру моего мужа, дал ему сигарету — необычайный подарок в данных обстоятельствах — и провел некоторое время с ним, наблюдая, как он ел после поста».

Далее ребецн Хана описывает, какой необычный посланник прибыл от р. Леви Ицхака:

«Однажды днем в месяце хешван в наш дом вошел молодой человек. Он поднялся по ступенькам, вошел в нашу квартиру и направился прямо в столовую. Он ни у кого не спрашивал дорогу, как будто хорошо знал этот дом. Молодой человек сел на стул и представился. Сразу же он предупредил, что, если я скажу кому-нибудь о его визите, мы оба будем в опасности!

Рохель, девушка, которая жила в нашем доме много лет, присутствовала в комнате, когда мужчина вошел. (Она была так предана нам, что умоляла НКВДшников арестовать ее и пощадить рава, настаивая на том, что она с радостью отсидит вместо него весь срок его заключения). Когда молодой человек заметил ее, он сказал, что ее присутствие его не заботит, добавив, что хочет передать привет от «Левика Залмановича». Невозможно выразить те чувства, которые я испытала в тот момент…

Он продолжил: «Ваш муж дал мне точное описание вашего дома, чтобы мне не нужно было ни у кого спрашивать дорогу и мой приход остался бы незамеченным. Левик Залманович пробыл в одиночной камере тридцать два дня, а на тридцать третий день я был заключен с ним в эту же камеру».

Молодой человек был христианином, инженером, его освободили после шести месяцев заключения. Перед освобождением он пообещал моему мужу, что, как только вернется домой и снимет тюремную одежду, передаст мне от него привет. Он так и сделал, и сразу пришел к нам домой.

Он рассказал, что провел месяц тишрей вместе с моим мужем. «Пока я буду жив, не забуду его в Йом Кипур. Весь день он плакал и громко взывал ко Всевышнему, до поздней ночи читая наизусть Теѓилим. Он не сказал мне ни слова за весь день, и у меня не хватило смелости начать разговор».

Позже, когда мы уже были в ссылке, мой муж рассказывал мне, что, поскольку не имел ни сидура, ни махзора в тот Йом Кипур, то читал то, что помнил наизусть — и этого ему было достаточно на весь день».

Два последних месяца тишрей в казахстанской ссылке

Рассказ о последних годах р. Леви Ицхака в ссылке, его страданиях, а также истории ребецн Ханы и небольшого числа хасидов, которые ему помогали, можно найти в вышеупомянутой статье. Здесь мы приведем воодушевляющее описание двух последних месяцев тишрей р. Леви Ицхака и ребецн Ханы в с. Чиили, Казахстан, в 5703 (1942) и 5704 (1943) годах. Тот тишрей 5704 г. был последним тишреем р. Леви Ицхака в этом мире.

Ребецн Хана начинает рассказ о событиях тишрея 5704 года, противопоставляя их событиям предыдущего, 5703 года:

«Наступали праздники 5704 (1943) года. В прошлом году [5703 (1942)] в Грозные дни мы вынуждены были прятаться, запершись в своей комнате, чтобы нас никто не увидел.

Однако в этом году эвакуированные евреи сняли помещение, расположенное далеко от центра села, чтобы организовать там миньян. Свиток Торы нам прислали из Кзыл-Орды, областного центра. Народа собралось много — мужчины и женщины, молодые и старые, евреи всех видов.

Мой муж давал указания, как все должно быть; с ним часто советовались по разным вопросам. Он не мог наблюдать за подготовкой открыто, чтобы не поставить под угрозу все дело. Ему самому угрожала опасность, но он не обратил внимания на этот риск, и все обошлось без происшествий».

Ребецн Хана описывает неожиданное собрание самых разных евреев, которые в прошлом году провели Йом Кипур с р. Леви Ицхаком:

«Я помню, как в предыдущий Йом Кипур [5703 (1942) года] только трое молились у нас дома. Третьим был ссыльный еврей, который оставался с нами каждый Йом Тов. Я привезла из дома только один махзор. Не смогу описать наши чувства во время этих молитв.

В середине молитвы мы заметили молодого человека, пытающегося заглянуть в наше окно (хотя оно было так хорошо задернуто занавеской, что снаружи ничего не было видно). Мы испугались, что он может быть шпионом, и наш гость боялся его впустить. Но мой муж отпер дверь и пригласил незнакомца войти.

Это был молодой еврей, депортированный из Литвы. Он понятия не имел, что случилось во время войны с его родителями. Он был прислан сюда властями на принудительные работы. Неделей ранее, когда он ехал на запряженной лошадью телеге, то заметил моего мужа, «увидев что-то особенное в его лице». Он тут же решил узнать, где живет муж, чтобы «поплакать рядом с ним в Йом Кипур». В течение этой недели он узнал наш адрес.

Этот молодой человек знал наизусть многие молитвы Йом Кипура. Он боялся просить выходной, поэтому работал до 11 часов утра, разъезжая на своей лошади с телегой, а к 12 часам дня прибыл к нам, предварительно сняв рабочую одежду.

Через полчаса появилась испуганная еврейка. Она сбежала с мужем из Николаева и, обитая теперь в четырех километрах от нашего села, узнала, что мы живем там. Ее муж заявил, что, если Б‑г может так плохо обращаться с евреями, у него нет желания молиться. Но его жена настаивала на том, что теперь она хочет молиться больше, чем когда-либо прежде в своей жизни. Она постилась и прошла четыре километра, но боялась спросить наш адрес, потому что посещение раввина, тем более депортированного, требовало крайней осторожности.

Я наблюдала за этим собранием евреев, молящихся в таких тяжелых обстоятельствах, каждый со своим разбитым сердцем. Я не знаю, что может вызвать большую боль».

Для праздника Суккот р. Леви Ицхак ухитрился устроить сукку:

«Чтобы у нас была сукка, мы заплатили и заказали пристройку к нашей комнате — якобы для того, чтобы холодный зимний воздух не дул прямо через нашу дверь. Когда наша квартирная хозяйка потребовала, чтобы мы закончили строительство и покрыли эту прихожую крышей, мы сказали ей, что пока у нас нет средств, но мы обязательно сделаем это до наступления зимних холодов».

Ребецн Хана продолжает описывать Симхат Тору 5703 года, вспоминая об эмоциональных ѓакафот, которые р. Леви Ицхак проводил наедине с ребецн Ханой в их маленькой комнате:

«У нас еще не было свитка Торы. Наш гость, который ел с нами трапезы в Йом Тов, работал ночным сторожем и должен был проводить ночи в полях, охраняя урожай, так что теперь он мог приходить только днем. Таким образом, вечером в праздник в нашей комнате были только я с мужем.

Пришло время ѓакафот. Обычному человеку, вроде меня, трудно описать эмоциональные переживания моего мужа, но они были видны по его лицу. Он начал читать псуким, предшествующие началу ѓакафот — «Ата ѓорейта ладаат ки Ѓашем ѓу ѓа-элоким, эйн од мильвадо» — на ту же мелодию, которую он пел дома, в Днепропетровске. Там он проводил ѓакафот в вечер Шмини Ацерет в синагоге вместе со многими сотнями евреев, а на следующий вечер, в Симхат Тора, устраивал ѓакафот у нас дома, с немногими близкими ему людьми. Но и в синагоге, и у нас дома это был не только его танец — казалось, что даже доски пола весело танцуют.

И здесь он тоже окружил себя такой же радостью. Он декламировал каждый пасук, а после каждого круга пел и танцевал в одиночестве под нигун, известный в нашем городе как «Нигун рава». Он кружился в узком пространстве нашей комнаты между своей кроватью и столом, произнося пасуки ѓакафот:

«Зах ве-яшар, ѓошиа на… Тов у-мейтив, анейну бейом корейну».

Он радовался чистой радостью, и его глубокое волнение проявлялось в словах, которые он произносил:

«Йодеа махшавот, ѓошиа на… Ловеш цдакот, анейну бейом корейну».

Мне было тяжело это выдержать. Сидя на деревянном табурете в углу, я наблюдала безмерность и силу любви моего мужа к Торе, протанцевавшего все семь ѓакафот. А утром в Симхат Тора после ѓакафот он с таким же энтузиазмом произносил «Сису ве-симху бе-Симхат Тора»».

В следующем году произошло несколько событий, в результате которых тишрей 5704 (1943) заметно отличался от предыдущего:

«Однако в этом [5704 (1943)] году, в нашем селе было довольно много эвакуированных евреев, образовавших небольшую общину.

В России в месяц тишрей даже не соблюдающие евреи вспоминают о традиции. К моему мужу стали приходить люди с вопросами и просьбами, признавая в нем центральную фигуру в религиозных делах. Среди них были евреи из Бессарабии, Польши и многих других мест. Большинство составляли женщины, потому что советская оккупационная власть в Бессарабии депортировала целые еврейские семьи и в пути отделяла жен от их мужей, отправляя их в ссылку в разные места. Теперь они просили помочь найти их мужей. Сердце каждого было разбито, и у каждого — по-своему.

Исключение составляли некоторые эвакуированные из Москвы и других больших городов. Они были счастливы оттого, что избавлены от гибели на войне; некоторые смогли привезти часть своего имущества, которое они продавали на рынке. Но и они тяжело переносили стесненность, примитивное состояние домов и плохой климат.

Многие эвакуированные помоложе нашли работу в различных конторах. Однако к ним плохо относились и жили они в постоянном беспокойстве.

Из всех этих евреев собралась большая группа для молитв Грозных дней. Ни один из них не умел вести молитвы, читать Тору по свитку или трубить в шофар. Это были простые евреи, далекие от еврейской традиции. Мы получили свиток Торы, а я принесла из дома шофар. Мой муж сам вел молитву, сам читал Тору и сам трубил в шофар, так как больше было некому. Он совершал все это с глубоким волнением, «все кости мои говорят», как сказано в Теѓилим, — ведь уже пять лет он не молился в миньяне в Рош ѓа-шана. Вся община была в возвышенном состоянии духа, молитва сопровождалась громким плачем; это было просто потрясающе.

Путь от квартиры, где проходили молитвы, до нашего жилья был довольно длинным. Нам приходилось дважды спускаться с холма и подниматься на холм. На исходе Йом Кипура, после «кидуш левана» (благословения луны), когда мой муж вошел в нашу квартиру, я едва узнала его, настолько изменилось его лицо. Но он был счастлив, потому что провел все молитвы Грозных дней.

В первые два дня Суккот в квартире, о которой я говорила, нельзя было проводить молитвы. Однако перед последними днями праздника договор о съеме квартиры был продлен. Невозможно описать радость той Симхат Тора. Мой муж по-настоящему танцевал! В танцах и пении участвовали евреи, которые в родных местах никогда этого не делали. Многие говорили, что, проведя Йом Тов вместе с моим мужем в синагоге, они смогли забыть все свои беды, так как чувствовали только его вдохновляющее воздействие.

Некоторые евреи даже устраивали общественный «кидуш» в своих квартирах и приглашали других угоститься. Такого не было ни в одном из близлежащих городов, где были евреи — только в нашем селе, — из-за того, что здесь был мой муж. Люди говорили, что никогда этого не забудут.

Глядя на радость мужа, можно было подумать, что он никогда не переживал никаких несчастий. Лицо уже выдавало слабое здоровье, но его дух оставался стойким».

Вспомним долгие месяцы и годы страданий, через которые прошли рав Леви Ицхак и его супруга, изоляцию, в которой они находились. Учтем ухудшающееся состояние здоровья р. Леви Ицхака и то, что этот тишрей произошел на фоне небывалого разрушения еврейства Европы во время Второй мировой войны. Тогда мы поймем и оценим стойкость духа р. Леви Ицхака и ребецн Ханы, ставших источником святости и жизненных сил, влиявших на всех окружающих евреев.

Это поучительная история об одном месяце тишрей, но еще больше о том, что отстаивал и что олицетворял рав Леви Ицхак.

Молитвы слихот в Первую мировую

Во время Первой мировой войны, в 1915 г., царь Николай II издал постановление, согласно которому все евреи, проживающие в районах, близких к линии фронта, подозревались в возможном сотрудничестве с немецкой армией. Они должны были покинуть свои места и переселиться вглубь страны. Суровый указ не оставил людям даже времени на то, чтобы собрать вещи: их вынуждали покинуть свои дома в течение 24 часов. Это массовое изгнание вызвало огромный поток еврейских беженцев по всей Российской империи. Значительная часть еврейских беженцев из городов Польши, Литвы и Беларуси поселилась в Екатеринославе.

Рав Леви Ицхак и ребецн Хана (с помощью своих детей) смогли помочь тысячам людей. Рав Леви Ицхак использовал свои контакты и свое влияние на влиятельных и богатых людей, а ребецн Хана следила, чтобы перемещенные семьи были обеспечены продовольствием и жильем.

Одно из самых жестоких и антисемитских постановлений царской власти требовало назначить по два заложника от каждой еврейской общины и тем самым гарантировать, что никто из членов общины не будет заниматься шпионажем в пользу немцев. Не было сомнений в том, как поступят с заложниками, если у кого-то возникнут подозрения, что кто-либо из общины шпионит на немецкую армию. Заложников уводили в неизвестном направлении. Никто не мог связаться с ними или даже получить хоть какую-то информацию об их местонахождении или самочувствии.

Напуганные семьи заложников, которые совсем недавно были изгнаны из своих домов, в слезах приходили к р. Леви Ицхаку, моля о помощи.

Рав Леви Ицхак «дергал за все нити», использовал свои связи с еврейскими богачами и местными властями, и наконец, ему разрешили посетить заложников, находившихся в екатеринославской тюрьме. Он смог отправить им кошерную еду и свиток Торы, и, наконец, организовать их перевод в одну камеру. Далее р. Леви Ицхаку удалось добиться, чтобы заложников переселили в обычный дом, где их можно было посещать, правда, в присутствии двух охранников, которые оставались в помещении.

Окончательное освобождение этих плененных евреев произошло после длительных неустанных стараний р. Леви Ицхака во время дней слихот 5676 (1916) года. Рав Леви Ицхак пригласил бывших узников на первую ночь слихот в синагогу через дорогу от своего дома. Радость и благодарность нескольких десятков евреев, освобожденных благодаря напряженному труду р. Леви Ицхака, были огромны.

Когда во время слихот молящиеся дошли до слов «Ле-хаим товим мимха нишаер» (Для доброй жизни благодаря Тебе мы спасемся), они повторили их несколько раз, указывая на своего спасителя, р. Леви Ицхака.

Тишрей 5688 (1927) г. — Днепропетровск

Во время последних приготовлений к отъезду вместе с Ребе Раяцем из России Ребе отправился из Ленинграда, где в Рош ѓа-Шана и Йом Кипур он находился с Ребе Раяцем, в Днепропетровск, чтобы провести Суккот и Симхат Тора со своими родителями. Это оказался последний праздник, который Ребе отмечал со своим отцом, и последний раз, когда они видели друг друга.

Ребецн Хана описала в интервью газете «Ди идише ѓейм» смешанные чувства, которые они все испытывали в те дни. Никто, кроме рава Леви Ицхака, ребецн Ханы и Ребе не знал о том, что Ребе скоро уедет из России. Ребе был необычайно весел и вселял эту радость в других, как в синагоге, так и дома. Семья танцевала и пела, маскируя свои истинные чувства, чтобы быть радостными вне зависимости от ситуации.

Среди людей, с которыми тогда танцевал Ребе, был странствующий коцкий хасид, спевший до того никем не слышанный нигун. Его, казалось бы, невинные слова падали, как соль на кровоточащие раны, обнажая эмоции, которые Ребе и его родители пытались скрыть. «Выходит Янкель в дальнюю дорогу, в дальнюю дорогу без гроша в кармане. Возвращается Янкель с дальней дороги домой, и карманы его полны!»

Вспоминает ребецн Хана:

«Мой сын (Ребе) какое-то время танцевал в одном кругу с этим коцким хасидом. Каждый раз, когда я мельком видела лицо моего сына, я замечала, как ему больно от того, что он должен покинуть нас… Но это лицо также говорило: матушка, не волнуйтесь…»

В Исру Хаг, в четверг, Ребе выехал со своей матерью из Днепропетровска. Через несколько дней он прибыл в Ленинград, откуда последовал за Ребе Раяцем, уехавшим всего несколькими днями ранее. В следующий вторник, 29 тишрея 5688 (1927) года, Ребе пересек границу с Латвией.

Тишрей с Ребе. Эпизоды из ранних лет жизни Ребе

Поведение Ребе в месяцы тишрей в его детстве, отрочестве и юности — сама по себе интересная тема для изучения. Мы расскажем несколько историй о том, как Ребе проводил праздники тишрея со своими родителями или в связи с ними.

Первые тишреи Ребе провел в родном Николаеве, где служил раввином города его дед, отец его матери ребецн Ханы. Но и после того, как семья переехала в Екатеринослав, ребецн Хана иногда навещала своих родителей в тишрее в Николаеве. Конечно же, Ребе и его брат тоже приезжали с ней.

Батшева Альтхаус, дочь известного хасида р. Элье Хаима Альтхауса из Николаева, рассказывала о частых визитах семьи Ребе в Николаев и делилась воспоминаниями того времени. Ей запомнился старший сын ребецн Ханы, Ребе Менахем Мендл, танцевавший в детстве со страстью и энергией, «как взрослые хасиды, а может, и больше».

Интересно отметить, что подобное описание того, как танцевал Ребе в тишрее, часто встречается в воспоминаниях людей о Ребе в разное время и в разных местах. Например, его можно найти в письме раввина Ицхока Дубова от 5720 (1960) г., в котором он рассказывает о своей первой встрече с Ребе в тишрее 5689 (1928) года в Риге на ѓакафот, которые проводил Ребе Раяц: «Ребе, который вел себя как обычный еврей, на Симхат Тора вышел из всех ограничений и никому не давал покоя, провозгласив: „В Симхат Тора мы должны танцевать все время, без передышки“. Казалось, что от этого тихого молодого человека (Ребе) исходит горящий огонь». Примерно то же о поведении Ребе в тишрее находим в детских воспоминаниях друга семьи Шнеерсонов Йешаяѓу Шера, которые цитировались в основной статье. Там он описывает танцы Ребе и то влияние, которое они оказали на него.

Шер называет Ребе «молодой раввин», что дает повод обратиться к интересному документу, также датированному месяцем тишрей. Это протокол заседания правления «фабричной синагоги» в промышленной части Екатеринослава, где Ребе, которому тогда было всего 17 лет, выбирается раввином синагоги, в чьи обязанности вменяются вопросы кашрута и учеба с прихожанами. Нам неизвестно, насколько серьезной была эта раввинская должность и не было ли это простой формальностью для официальных нужд. Тем не менее эта история все же хорошо показывает, как община относилась к первенцу рава Леви Ицхака.

Другое важное событие в юношеской жизни Ребе произошло в Суккот 5686 (1925) года, когда Ребе отправился в Ростов. Там он впервые встретил своего Ребе и будущего тестя, Ребе Раяца. Об этом Ребе однажды рассказал раввину Ходакову в 5716 (1956) году.

1 Чтобы узнать больше об истории жизни рава Леви Ицхака и его руководстве общиной, читайте: A Towering Giant, Derher Menachem-Av 5782.