Рош ѓа-шана в Любавичах

Автор: РАВВИН МЕНДИ ГРИНБЕРГ

Однажды на Рош ѓа-шана в Любавичах собралось много народа. Это был тишрей 5653 (1892) года, и 13 тишрея должны были отметить десятый йорцайт Ребе Маѓараша. Ребе Рашаб до тех пор официально еще не взял на себя руководство Хабадом. Но неформально он уже выполнял эту роль: регулярно произносил маамары, принимал хасидов на аудиенции и уже не путешествовал так часто, как раньше.

В тот год Рош ѓа-шана выпал на четверг и пятницу, за которыми следовал Шабат Шува. Поэтому у хасидов было достаточно времени, чтобы повторить два маамара, которые Ребе Рашаб сказал в праздник. В те годы Ребе Рашаб обычно произносил маамары у себя дома; только в редких случаях, например, в праздники, когда присутствовало много людей, он выступал в бейт-мидраше. В тот год впервые за десятилетие бейт-мидраш был переполнен, а некоторые гости молились на улице и во дворе, так как стояла хорошая погода — редкость для этой поры в Любавичах. Ребе Раяц, которому тогда было двенадцать лет, вспоминает о том дне: «Впервые в жизни я увидел, как из бейт-мидраша во двор вынесли стол. На стол поставили стул, хасид реб Лейб Ѓофман сел на этот стул и пересказал маамар». В Шабат Шува после молитвы двор наполнился людьми; хасиды снова повторяли маамар, а после этого пели и танцевали до поздней ночи.

Это был поворотный момент. С каждым следующим годом Рош ѓа-шана привлекал все больше хасидов, жаждущих услышать маамары, войти в комнату Ребе на аудиенцию и набраться вдохновения на весь год. После десяти лет «упадка Любавичей» хасиды снова стекались в столицу Хабада.¹

Предлагаем вам описание Рош ѓа-шана в Любавичах во времена Ребе Рашаба, основанное на свидетельствах очевидцев.

ПЕРВЫЕ ПРИБЫВШИЕ

«Атмосфера Рош ѓа-шана, — пишет реб Юдель Хитрик в „Решимот Дварим“, — ощущалась с первого трубления в шофар в месяце элул. И уже в первую неделю можно было видеть прибывающих пожилых хасидов, которые собрались провести в Любавичах три месяца или более, погрузившись в служение Всевышнему.

Другие хасиды приезжали специально на Рош ѓа-шана, за два дня до праздника и покидали Любавичи через два дня по его окончании. Отдельно следует упомянуть «машиновер хасидим» (дословно «хасиды поезда», в те времена паровоз называли просто «машиной» — прим. пер.). Они приезжали на поезде исключительно для аудиенции с Ребе Рашабом по материальным или духовным вопросам, и возвращались домой ближайшим поездом.

Во дворе и бейт-мидраше ощущались приближающиеся Грозные дни; хасиды ходили очень серьезными. Первые слихот — после полуночи на исходе Шабата — стали особенно трогательными. Реб Йехиэль Ѓальперин, который вел молитвы в Грозные дни, начинал «Ашрей» дрожащим голосом. И около восьмисот хасидов вместе взывали к нашему Отцу Небесному, чтобы Он принял наши мольбы».²

ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?

Реб Фоле Кан в своей книге «Любавич ве-хаялеѓа» так описывает канун Рош ѓа-шана: ³

«Утром кануна Рош ѓа-шана Ребе Рашаб принимал пидьоны (записки от хасидов с именами для благословения). После полудня он ехал на Оѓель Ребе Цемах Цедека и Ребе Маѓараша. По его прибытии все уходили, и Ребе Рашаб оставался там один. Такая практика была и в Ростове, когда Ребе Раяц посещал место упокоения своего отца — никто другой не присутствовал там при этом».

В сноске реб Фоле делает замечание своим современникам: «Здесь я хотел бы указать читателям, что неуместно стоять и смотреть на Ребе, когда он посещает Оѓель (Ребе Раяца). Я говорил об этом и раньше. Ребе не делает замечаний просто потому, что он воспитанный человек и не будет выгонять людей. Однако каждый должен сам понимать, что присутствовать возле Оѓеля, когда там находится Ребе — неуважительно».⁴

Однажды (уже после переезда в Соединенные Штаты) в канун Рош ѓа-шана после расторжения обетов Ребе Раяц поделился своими воспоминаниями о кануне Рош ѓа-шана во времена его детства:

«Порядок в канун Рош ѓа-шана был таким: мой отец Ребе Рашаб принимал пидьоны рано утром после Слихот, перед молитвой. Затем он молился и совершал расторжение обетов. В те годы я еще не сопровождал отца к Оѓелю Ребе Маѓараша и Цемах Цедека. В канун Рош ѓа-шана 5649 (1888) года я спросил отца после расторжения обетов: „Что мне теперь делать?“ (Ребе Раяцу было тогда восемь лет — прим. автора). Отец ответил: „В канун Рош ѓа-шана следует весь день читать Теѓилим и делать тшуву за проступки прошедшего года. Таким образом, к тому времени, когда мы дойдем до первой молитвы Рош ѓа-шана, мы уже будем очищены от грехов предыдущего года“.⁵

Ребе Раяц также рассказал, что во времена Цемах Цедека канун Рош ѓа-шана бывал ознаменован произнесением маамара (возможно потому, что это был день рождения Цемах Цедека). Атмосфера каждый год была разной — иногда торжественной, а иногда радостной. Например, канун Рош ѓа-шана 5608 (1847) года был радостным, и хасиды приписывали эту радость тому, что недавно была опубликована книга Альтер Ребе «Ликутей Тора». Весь тот год называли «годом света».

Ребе Раяц отметил, что у Цемах Цедека была также личная причина для радости в тот год. В его семье образовался миньян: у него было семеро сыновей, у его двух дочерей уже имелись супруги, и вот его старшая внучка вышла замуж. «Альтер Ребе сказал как-то Цемах Цедеку, — объяснил Ребе Раяц, — что он достигнет пика интеллектуальных способностей, когда в его семье образуется миньян».⁶

ОСОБЫЙ ОБЫЧАЙ

В канун Рош ѓа-шана все лидеры Хабада, начиная с Альтер Ребе, взяли за правило посещать комнату ребецн после минхи, чтобы благословить ее и получить ее благословение. Один такой визит особенно запомнился Ребе Раяцу.

В последние недели 5642 (1882) года Ребе Маѓараш тяжело заболел. Это было трудное время и для российского еврейства: в предшествующие два года по всей стране прокатились погромы, вызванные убийством царя Александра Второго. Во время своего разговора с ребецн Ривкой канун того Рош ѓа-шана — последнего его года жизни в этом мире — Ребе Маѓараш сказал: «Мой отец сообщил мне (душа Цемах Цедека вознеслась в 5626 г. — прим. пер.), что Небесное наказание отменено и больше не будет физических погромов. Но духовно…» И Ребе Маѓараш закончил словами: «Присматривай за детьми».

Ребецн заплакала; она поняла, что Ребе Маѓараш намекает на свой уход из мира, но не была готова это принять. Она стала говорить, что он поправится, но Ребе Маѓараш ответил: «Я взял на себя тяжесть указа». Ребецн сказала, что они еще будут вместе, но Ребе Маѓараш продолжил: «Вместе — но в разных мирах. Я поднимусь на 31 духовную ступень, а ты поднимешься на 31 физическую ступень». Он добавил: «Мой отец ведь обещал тебе долгую жизнь».

Когда Ребе Раяц поделился этой историей с нашим Ребе, он добавил, что когда впервые услышал эту историю от своей бабушки ребецн Ривки, то не понял слова Ребе Маѓараша о 31 ступени. И только когда ребецн Ривка скончалась в 5674 (1914) году, через тридцать один год после смерти мужа, для него все прояснилось.⁷

ПЕРВЫЙ МААРИВ

«Во время маарива, — пишет реб Юдель Хитрик, — в воздухе чувствовалось напряжение. Каждый старался найти место, где мог бы молиться с максимальной сосредоточенностью. Молодые ученики ешивы искренне молились, стоя на своих привычных местах. Старшие хасиды, которые уже научились молиться с глубоким сосредоточением, расположились по углам и вдоль стен, чтобы не отвлекаться. Они плакали как дети перед своим отцом, и пели мелодии, выходящие из сердца».⁸

В передней части синагоги, справа от ковчега, стоял Ребе Рашаб. «С детских лет, — вспоминал Ребе Раяц, — я помню маарив Рош ѓа-шана, который длился долго, помню „нигун упования“ Альтер Ребе, помню волнующий сердце голос моего отца, его светящееся лицо, залитое слезами, и его любящее „Ле-шана това“ (доброго года). Святое лицо моего отца оставалось серьезным на протяжении всех 24 часов Рош ѓа-шана».⁹

Ребе Рашаб оставался на своем месте еще долго после того, как миньян заканчивал молиться, так как он молился сосредоточенно и протяженно, а юноши и хасиды стояли тесным кругом вокруг него. Реб Юдель Хитрик описывает это так:

«Мое перо не в состоянии адекватно описать молитву и служение Ребе Рашаба в Рош ѓа-шана и Йом кипур. Волнующие сердце нигуны, которые он пел во время молитвы, слова молитвы, исходящие из его святых уст, создавали образ святого праведника, соединяющегося с Всевышним, стоящего перед Престолом Славы и умоляющего о милосердии для своего народа. Это побуждало к тшуве всех присутствующих… Молитва Ребе продолжалась около двух часов после завершения миньяна. Но все оставались на своих местах, чтобы услышать ее; слезный голос Ребе мог растопить даже каменное сердце.

На протяжении всех молитв в Рош ѓа-шана и Йом кипур Ребе Рашаб не двигался. Он плакал, иногда пел нигун — как я помню, это был нигун «три движения». Даже в обычные дни я не видел, чтобы Ребе Рашаб или Ребе Раяц раскачивались во время молитвы, как делают часто хасиды, тем более во время молитвы «шмоне эсре». Лишь иногда можно было заметить, что они слегка покачиваются. (Видимо, они придерживались мнения, приведенного в «Маген Авраам», у Радбаз и у Рама ми-Пано, возражавших против раскачивания во время молитвы. Можно сделать вывод, что такова же была точка зрения Альтер Ребе)».¹⁰

Длительная молитва была характерной чертой маарива в Рош ѓа-шана у всех лидеров Хабада.

Реб Яаков Каданер описывает молитву Мителер Ребе в Рош ѓа-шана так: «Однажды в Рош ѓа-шана он молился „шмоне эсре“ три часа, но я не заметил ни единого движения. Он стоял как железный столб, вкопанный в землю… Когда он выходил из синагоги, было трудно смотреть на его святое лицо, пылающее святостью.

Увидев служителя с мокрой рубашкой Ребе, хасиды предупредили, чтобы он не сжимал ее руками. Ведь из рубашки наверняка польется пот, а выжимать белье в праздник запрещено. После мусафа Ребе снова сменил рубашку, так как она опять промокла насквозь, хотя на протяжении всей молитвы он оставался совершенно неподвижным».¹¹

Ребе Рашаб не разговаривал в течение 24 часов Рош ѓа-шана, даже во время праздничных трапез. Лидеры Хабада придерживались этого обычая в отношении первой ночи Рош ѓа-шана, но со своей бар-мицвы Ребе Рашаб решил не разговаривать до того, как услышит маамар во вторую ночь праздника.¹² Однажды он объяснил Ребе Раяцу, что первые слова человека после нового принятия на себя служения Всевышнему в Рош ѓа-шана должны быть словами Торы и молитвы.¹³

Реб Хаим Шауль Брук рассказывал, что на праздничной трапезе в одну из ночей Рош ѓа-шана Ребе Рашаб погрузился в глубокие размышления, сидя перед тарелкой супа и рассеянно помешивая его. Служитель, который не отличался особой сообразительностью, подумал, что Ребе ищет лапшу в тарелке, и сказал: «Лапша на дне». Ребе Рашаб обрадовался этому замечанию и сказал ему: «Ты буквально оживил меня».¹⁴

Еще одним обычаем лидеров Хабада в Рош ѓа-шана было чтение Теѓилим. По словам Ребе Раяца, этот обычай, как и многие другие привычки лидеров Хабада, был традицией, передававшейся от Альтер Ребе. Альтер Ребе читал Теѓилим во все свободные минуты с момента после минхи в канун Рош ѓа-шана до маарива второй ночи. Такую манеру поведения в Рош ѓа-шана он перенял от своего отца, реб Баруха.¹⁵

ДАЖЕ В ЯЛТЕ

Ребе Рашаб провел Рош ѓа-шана 5647 года в Ялте, где он находился длительное время (это было до того, как он принял руководство Хабадом-Любавич). Там не было хасидов Хабада, и Ребе Рашаб молился в «польской» синагоге. Однако он вел себя так, как будто был в Любавичах.

В ночь Рош ѓа-шана он оставался в синагоге и молился долго после того, как миньян завершился. Поэтому староста, перед тем как пойти домой, проинструктировал сторожа-нееврея не гасить свечи и не запирать двери. После вечерней трапезы староста почувствовал вину: оставил гостя одного в синагоге! Тогда староста вернулся в синагогу, чтобы проверить, как обстоят дела.

Он обнаружил, что сторож стоит в вестибюле и плачет. «Почему ты плачешь?» — спросил староста. Сторож ответил: «Там стоит человек, — он имел в виду Ребе Рашаба, — и не переставая плачет. Обычно я слышу, как евреи радостно поют во время молитвы, но сейчас стоит человек и плачет, и плачет. Я вспомнил о своих собственных бедах: мой дядя умер, моя корова умерла, моя пожилая мать больна, поэтому я тоже заплакал». Когда староста вошел в синагогу и услышал молитву Ребе Рашаба, он тоже заплакал.

(Сефер ѓа-толдот адмор ѓа-Раяц, стр. 22)

ЖИВОЙ БАРЬЕР

«Утром в Рош ѓа-шана, — пишет реб Фоле Кан, — Ребе Рашаб шел в микву. В 5677 (1916) году, когда Ребе находился на отдыхе возле Славянска, более чем в двух километрах от города, он ходил пешком с курорта в микву в городе в оба дня Рош ѓа-шана».¹⁷

Реб Юдель Хитрик так рассказывает о Рош ѓа-шана 5675 (1914) года:

«Шахарит в Рош ѓа-шана у Ребе Рашаба длился до четырех часов дня, хотя начинался в восемь. Ребе Рашаб приступал к молитве вместе с общиной, но заканчивал „шмоне эсре“ лишь к „кдуше“ во время повторения молитвы, а иногда даже к концу повторения молитвы.

Во время чтения Торы Ребе Рашаб сидел лицом к биме (возвышения не было, стол для чтения Торы стоял на полу). Ребе вызывали на мафтир, и все стремились подойти поближе, чтобы услышать, как Ребе Рашаб читает ѓафтару. Была невероятная давка, так как все протискивались вперед. Сильные юноши держались друг за друга, образовывая живой барьер, не позволяя толпе слишком близко подходить к биме и Ребе. Только нескольким старшим хасидам и чтецу (который также подавал знаки для трубления в шофар) разрешалось находиться внутри этого барьера».¹⁸

КОГДА МАГИД ЖДАЛ АЛЬТЕР РЕБЕ

Когда Ребе Раяц был в санатории Пуркерсдорф, его посетил один из потомков ребе из Ружина и поделился историей об Альтер Ребе, которую он слышал от своих предков:

— Однажды в ночь Рош ѓа-шана Магид из Межерича и его ученики закончили молитву, но Альтер Ребе все еще был в середине своей молитвы, поэтому Магид ждал его и не начинал трапезу. Поскольку Альтер Ребе был самым молодым среди них, другие ученики были недовольны тем, что он заставляет Магида ждать. Но Магид, «прочитав» их мысли, сказал им: «Когда Залменке (р. Шнеур-Залман) произносит слова молитвы „И восчувствует всякое творение, что Ты сотворил его“, он не отходит от штендера, пока сам штендер не почувствует, „что Он сотворил его“.

(Шмуот ве-сипурим, т. 1, стр. 159)

ГУТ ЙОМ ТОВ

Ребе рассказывал, что в Любавичах лидеры Хабада старались пожелать своим родственникам хорошего праздника. Цемах Цедек, например, навещал родственников в каждый праздник, чтобы пожелать им хорошего праздника, кроме Рош ѓа-шана, когда он говорил «Ле-шана това» в синагоге, подходя к каждому из родных. В поздние годы жизни, когда он был физически слаб, то оставался на своем месте, и родственники подходили к нему, чтобы пожелать ему «Ле-шана това». Однажды, когда один из его родственников задержался, Цемах Цедек спросил, почему он еще не подошел.¹⁶

«ЛАМНАЦЕАХ…»

После ѓафтары Ребе Рашаб закрывал лицо талитом и опирался на биму. Так он стоял, не произнося ни звука. Через несколько минут раздавалось: «Ламнацеах…». То был голос Ребе, оглашающий слова псалма, предшествующего трублению. Ребе Рашаб произносил его очень медленно. После того, как все заканчивали, можно было услышать, как он еще читает последний стих: «Недивей амим…» (Благородные среди народа) на особый напев, а затем повторяет псалом с начала шепотом, иногда два или три раза. Фразы, которые говорят до и после трубления, выпевались на другой мотив, принятый в семье лидеров Хабада.

Во время трубления в шофар рядом с Ребе Рашабом стоял реб Залман Софер. В ранние годы Ребе Рашаб читал фразы и благословения, но трубил в шофар реб Залман. В более поздние годы Ребе Рашаб трубил сам. На второй день Рош ѓа-шана Ребе Рашаб покрывал шофар новым шелковым платком, а после молитвы, уходя домой, накидывал этот платок на шею наподобие шарфа (таким образом он выполнял указание надеть новую одежду, что, в частности, требуется для благословения «Шеѓехеяну» во второй день праздника).¹⁹

«Ребе был мастером трубления, — пишет реб Юдель Хитрик. — После интенсивной молитвы шахарит трубление было необыкновенным. „Ткиа“ была длинной, „шварим“ состояли из трех с половиной звуков, а „труот“ были сорок два или семьдесят два звука — я точно не помню. Ребе трубил в шофар, не надевая китл, а помогающий не зачитывал порядок звуков, а указывал пальцем на напечатанный в махзоре или сидуре порядок трубления. После трубления Ребе сидел на своем стуле в юго-восточном углу с открытым лицом, глядя на общину, а община смотрела на него — они безмолвно благодарили его за трубление (так и объясняется в книгах по каббале)».²⁰

ЖИВОПИСНЫЙ МОМЕНТ

После полудня в первый день Рош ѓа-шана Ребе Рашаб шел совершать обряд ташлих к реке, протекавшей в Любавичах. Множество хасидов присоединялось к нему, и вокруг Ребе Рашаба выстраивалась цепь юношей, чтобы толпа не подходила слишком близко.

Дело было не только в опасении давки. Ташлих был единственным случаем в году, когда Ребе Рашаб выходил из двора в праздничной одежде и в штраймле. Вид Ребе и всей процессии был чрезвычайно впечатляющим. Поэтому фотографы специально приезжали из Витебска и забирались на крыши близлежащих домов, надеясь сделать уникальный снимок Ребе. Однако Ребе Рашаб не хотел, чтобы его фотографировали в праздник, поэтому специально назначенные высокие юноши в это время заслоняли его от фотографов.

Реб Фоле Кан отмечает, что Ребе Рашаб не носил ничего на улице в Рош ѓа-шана (хотя это разрешено в праздник — прим. пер.), поэтому он передавал свой сидур и очки одному из юношей, чтобы тот нес их за него. «Однажды он дал мне сидур и очки, и когда мы дошли до реки, я хотел их вернуть Ребе. Юноши, окружавшие Ребе, пытались забрать их у меня, но я настоял на том, что сам подойду к Ребе Рашабу».²¹

ЦЕНТРАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

После ташлиха нужно было спешить обратно, чтобы занять место, откуда будет хорошо слышно маамар.

Как-то в выпуске «Ѓа-тамим» было опубликовано описание Рош ѓа-шана 5660 (1899) года в Любавичах. Автор не указан, но, похоже, им был сам Ребе Раяц (как и некоторые других анонимных исторических заметок в журнале — прим. пер.). Вот что рассказывается там о произнесении маамара:

«После ташлиха все хасиды стекались в зал, чтобы почитать Теѓилим и подготовиться к маамару. Каждый старался найти место, где он будет стоять и слушать маамар Ребе Рашаба. В центре зала организовали специальное место для Ребе, там установили стул и небольшой стол. Вокруг этой зоны в форме закрытого квадрата располагались столы, оставляя открытое пространство в центре, чтобы люди не толпились слишком близко к столу Ребе. Все хасиды стояли вокруг этого квадрата. Была сильная давка, пот лился ручьем, но никто не жаловался. Те, кто не мог найти место достаточно близко, стояли на скамьях и столах. Многие юноши забирались на колонны, подпиравшие потолок, на печи и на любые высокие места, которые могли найти, чтобы лучше видеть и слышать Ребе.

Ученики ешивы и другие хасиды, хорошо знавшие нигуны, пели один нигун за другим в течение долгого времени. Когда пришло время маарива, Ребе вошел в зал. Мгновенно наступила тишина. Помолились маарив, и после этого Ребе занял свое место за маленьким столом в центре зала. Его лицо сияло святостью; он выглядел как ангел.

Ребе провел несколько минут в размышлении и подготовке. Среди глубокой тишины, наполнившей зал, Ребе начал говорить. Вначале его голос был спокойным и тихим, но постепенно он зазвучал громче и более страстно. Маамар продолжался долго, и на протяжении всего этого времени хасиды и ученики стояли в глубокой концентрации, стараясь впитать и запомнить каждое слово.

В углу зала, немного в стороне от центральных столов, находился молодой человек. В отличие от своих сверстников, которые теснились близко к столу Ребе, он стоял особняком, лицом к стене, с закрытыми глазами, лоб нахмурен, весь сосредоточен. Это был хозер — человек, одаренный замечательной способностью запоминать. Слушая речь Ребе, он мог мгновенно воспроизвести ее слово в слово. Чтобы ни на что не отвлекаться, он стоял в стороне, предельно сконцентрированный на запоминании маамара Ребе».²²

«И СТРАХ НЕ КОСНЕТСЯ ЕГО ГОЛОВЫ»

«Моего отца, — рассказывал Ребе Раяц, — обычно вызывали на чтение мафтира в Рош ѓа-шана. Во время ѓафтары он держал махзор наклонно, его голова была покрыта талитом, а из глаз текли слезы.

В 5666 (1906) году, после того как отец произнес слова из ѓафтары «У‑мора ло яале аль рошо» («и бритва не коснется его [пророка Шмуэля] головы»), он сделал паузу на мгновение, и я заметил, как его губы беззвучно шевелятся. Потом, в месяце адар того же года, возник конфликт между организацией «Поалей Цион» (социалистическая еврейская партия — прим. пер.) и ешивой «Томхей тмимим». Мой дядя Раза узнал о замыслах «Поалей Цион» против нас и рассказал о них моему отцу. Раза не был боязливым человеком. Несмотря на это, он заметил: «Нам нужно приглядеться к ним: они опасны и могут причинить значительный вред». Отец ответил: «Нет нужды бояться. Я ведь сказал в Рош ѓа-шана „У‑мора ло яале аль рошо“.

Когда Раза ушел, я спросил отца, что это означает. Он объяснил: «Простое толкование стиха — „и бритва не коснется его головы“, но я во время ѓафтары сказал слово „мора“ в его втором значении — „страх“: „и страх не коснется его головы“. Поэтому я сразу же повторил этот стих шепотом, имея в виду привычное значение слова».

(Сефер ѓа-толдот адмор ѓа-Рашаб, стр. 12)

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ

Избранная группа хозеров входила в комнату Ребе Рашаба рано утром, перед шахаритом, чтобы повторить перед Ребе маамар и получить его комментарии и замечания. Молитвы и трубление второго дня проходили более или менее так же, как и в предыдущий день. Но было одно важное исключение — многие ученики и хасиды проводили ранние утренние часы, запоминая маамар, который произнес Ребе прошлым вечером, находясь в ожидании второго маамара, который Ребе обычно произносил на исходе праздника. Канторское искусство и исполнение пиютов — никогда не бывшие в почете в Любавичах — были сведены во второй день к минимуму.

Когда Рош ѓа-шана подходил к концу, хасиды снова собирались вокруг стола Ребе Рашаба, чтобы услышать маамар. На этот раз Ребе Рашаб рассчитывал время своего выступления так, чтобы связать святость Рош ѓа-шана с наступившим годом: он начал говорить маамар еще в праздник, а когда его завершил, солнце уже заходило.

Для хасидов, однако, все еще продолжался праздник. После маамара все собравшиеся, иногда более тысячи человек, начинали радостно петь и танцевать. Реб Исраэль Джейкобсон вспоминал, что в один год, когда маамар завершился, около полутора тысяч хасидов танцевали так, что крыша зала начала трястись. После праздника в том году зал закрыли на ремонт.²³

Статья в «Ѓа-тамим» заключает:

«Так проходили два дня и две ночи Рош ѓа-шана в Любавичах, воистину, как один длинный день, в служении Всевышнему без перерыва — от молитвы к Теѓилим, от слушания маамара к повторению, от одного повторения к другому. На исходе праздника, после второго маамара, все пускались в танец и пение на протяжении нескольких часов. Люди были наполнены уверенностью в том, что их молитвы приняты, и Всевышний дарует добрый и сладкий год им и всему еврейскому народу».²⁴

ДНЕВНИК ДЕДА РЕБЕ

Дед Ребе, реб Барух Шнеур Шнеерсон, пользовался особой любовью Ребе Рашаба и вел дневник своих встреч с ним (он опубликован под названием «Решимот ѓа-Рабаш»). Вот описание Рош ѓа-шана 5673 (1913) года из этого дневника:

«В первую ночь Рош ѓа-шана, перед мааривом, Ребе Рашаб более получаса вместе со всеми собравшимися хасидами читал Теѓилим. Маарив отличался необычайным духовным подъемом. Ребе молился тихо, и был слышен только звук его рыданий. Все молитвы Рош ѓа-шана и Йом кипура он пел на мотив моего дяди, Ребе Маѓараша. Только несколько слов молитвы можно было разобрать.

В оба дня Рош ѓа-шана и на протяжении всего Йом кипура Ребе молился в талите, накинутом на голову и грудь, так что талит почти полностью покрывал его, а сзади талит доходил только до гартла. Передние углы талита лежали на штендере перед ним. Только во время «Барху», «кдуши» и «Кетер» (особые обязательные слова в молитве, которые говорят вместе все молящиеся — прим. ред.) он забрасывал талит на плечи, как делал в течение всего остального года.

На штендере перед Ребе Рашабом лежали Теѓилим, сидур и махзор. Пока продолжался шахарит, Ребе Рашаб вообще не пользовался махзором, открывая его только во время мусафа. (В те дни еще не существовало хабадского махзора, так что молились по сидуру нусах Аризал, используя напечатанные в нем тексты «шмоне эсре» и «порядка служения». А махзор, тексты в котором не соответствовали нусаху Аризаль, требовался как источник текстов пиютов и гимнов — прим. автора статьи).

Трубление прошло прекрасно; заповедь выполнялась красиво, и все были глубоко тронуты и проникнуты мыслью о раскаянии. Когда Ребе Рашаб пел нигуны, например, перед «Ламнацеах» и фразами перед трублением, это производило большое впечатление. Благословения перед трублением он произносил спокойным голосом. Во время личной молитвы мусаф трубил другой человек, а Ребе Рашаб трубил во время повторения молитвы мусаф. На протяжении всего мусафа он сидел на скамье и смотрел в сидур. В оба дня после молитвы трубили дополнительные тридцать «звуков».

РОШ ЃА-ШАНА 5703 (1942) Г. С РЕБЕ РАЯЦЕМ

Раввин Йоси Гольдштейн (известный как «дядя Йоси») удостоился быть в 1940-е годы в 770. Помимо счастья находиться в доме Ребе Раяца, его также привлекала личность нашего Ребе, тогда известного как «Рамаш», и он проводил много времени в его присутствии. Раввин Гольдштейн поделился воспоминаниями о Рош ѓа-шана с Ребе Раяцем:

«В Рош ѓа-шана 5703 года я удостоился молиться в комнате, которая ранее принадлежала ребецн Штерне Саре — она примыкала к комнате Ребе Раяца. Помещение это было маленьким, и во время молитвы Ребе Раяца комната была переполнена людьми. Вел молитву реб Шмуэль Залманов. Наш Ребе стоял справа от Ребе Раяца, а Рашаг — слева, возле стены „мизрах“ (обращенной к Иерусалиму).

Наш Ребе часто наблюдал за Ребе Раяцем во время молитвы. Он долго и внимательно смотрел на Ребе Раяца, а я в это время наблюдал за ним. Наш Ребе заметил это и несколько раз обернулся, чтобы проверить, продолжаю ли я следить за его действиями.

Ребе Раяц молился как обычно, с плачем. Те, кто стоял прямо за ним, могли слышать слова его молитвы и его плач. Благодаря тому, что я проводил много времени в доме Ребе Раяца, мне удалось проскользнуть между собравшимися и встать довольно близко к Ребе Раяцу. Я слышал, как он плакал во время произнесения слов «Царствуй над всем миром во славе Твоей» и «И восчувствует всякое творение, что Ты сотворил его». Ни я, ни другие не могли видеть его лица — вечером оно было скрыто его сподиком (меховой шапкой), а днем — талитом.

Я также помню трубление с Ребе Раяцем. Раввин Берл Ривкин, который трубил, стоял справа от него, и Ребе Раяц указывал движениями пальца, когда начинать и заканчивать звуки трубления. Раввин Ривкин продолжал трубить, пока Ребе Раяц не убирал руку, подавая знак завершить тот или иной звук. Иногда раввину Ривкину приходилось трубить очень долго. Хотя он был искусным трубачом, его лицо становилось свекольно-красным от напряжения.

В то время мне было 15 лет, и я, юноша, стеснялся плакать на публике. Но, впервые попав на трубление с Ребе Раяцем, увидев, как Ребе Раяц приподняв край своего талита, пропитанный потом и слезами, начинает «Ламнацеах», я вдруг почувствовал, как слезы душат меня. Там было несколько других юношей моего возраста, в их числе Шалом Хаскинд и Шалом Ривкин, и они тоже плакали как дети. Сначала я пытался сдерживаться, но, когда Ребе Раяц начал говорить фразу «Мин ѓа-мейцар» («Из теснин воззвал я»), после чего снова закрыл лицо талитом, я разразился плачем.

Однако наш Ребе стоял неподвижно, без всякого выражения на лице. Он все время наблюдал за Ребе Раяцем. Позже я заметил, что каждое его движение, включая то, как Ребе Раяц слегка поднимал край талита в начале фраз перед трублением, впоследствии повторял наш Ребе. Те, кто удостоился видеть Ребе во время трубления, вспоминали, как схожи были его обычаи с тем, как вел себя Ребе Раяц».²⁵

1 Сефер ѓа-сихот 5695 г., стр. 169.

2 Решимот дварим (старое издание), стр. 325.

3 Любавич ве-хаялеѓа, стр. 27.

4 Следует отметить, что в течение года хасидов просили покинуть Оѓель перед входом Ребе, но канун Рош ѓа-шана и день 10 Швата были исключениями.

5 Сефер ѓа-сихот 5704 г., стр. 1.

6 Сефер ѓа-сихот 5705 г., стр. 1.

7 Решимот ѓа-йоман, стр. 261 и стр. 272-273. (Здесь следует добавить, что весной 5642 г., через год после начала погромов, новый министр внутренних дел России наконец объявил, что губернаторы обязаны пресекать погромы и будут отвечать перед судом, если не сделают этого — прим. пер.).

8 Решимат зихронот, стр. 356.

9 Сефер ѓа-сихот 5701 г., стр. 27.

10 Решимат зихронот, стр. 356.

11 Сипурим нораим, п. 85.

12 Сефер ѓа-толдот адмор ѓа-Рашаб, стр. 436

13 Сефер ѓа-сихот 5701 г., стр. 27.

14 Хаим шааль, стр. 17.

15 Сефер ѓа-толдот адмор ѓа-закен, т. 4, стр. 1116.

16 Сефер ѓа-сихот 5698 г., стр. 263.

17 Любавич ве-хаялеѓа, стр. 27

18 Решимат зихронот, стр. 356.

19 Любавич ве-хаялеѓа, стр. 28.

20 Решимат зихронот, стр. 356.

21 Любавич ве-хаялеѓа, стр. 29.

22 Ѓа-тамим, вып. 4, стр. 98.

23 Зикарон ли-вней Исраэль, стр. 21.

24 Ѓа-тамим, вып. 4, стр. 99.

25 Ковец ле-хизук ѓа-ѓиткашрут — Рош ѓа-шана 5771 г., стр. 23.